Часть 16. Рельсы | Август

      Постепенно наступала весна, на улице теплело, дни становились длиннее. Единственное, что бесило в это время — приходилось менять берцы на кроссовки. С Яриком мы периодически переписывались, лазали по всяким заброшками канонично драпали от охраны или ментов. Каждые выходные я заезжал в «Орлёнок». Сначала мы с Фаиной помогали воспитателям: раздавали еду, убирали. Иногда я что-то чинил — от неработающего проектора в актовом зале до стиральной машины в прачечной. Потом Фаина уходила к девочкам заниматься рукоделием, а я шёл к Олегу играть в мяч или рисовать.       В последнее время я стал замечать, что Фаина оказывалась рядом, даже когда помощь не нужна. «Август, подержишь?» — она протягивала пятилитровую банку с компотом, хотя могла бы поставить на стол. «Август, смотри, какое у Оли новое платье!» — и Фаина смотрела на меня так, будто ждала особой реакции на это событие. Может, я себя накручиваю, но её навязчивость бесила. Особенно какие-то касания невзначай. Либо ей не хватало общения, а я, видимо, был единственным, кто приезжал регулярно.       В одну из суббот мы сидели на скамейке под деревом, пока мелкие играли в песочнице.       — Можно спросить? — начала Фая.       — Валяй, — ответил я, глядя на детей.       — Почему ты всегда один?       — А что, надоел уже? — усмехнулся я.       — Не-ет, наоборот, это круто. Дети тебя любят, особенно если учесть, что ты с ними с утра до вечера.       Я промолчал, рефлекторно достал сигарету, убрал за ухо. Её взгляд смущал.       — Просто… обычно приезжают парами, — продолжила она, накручивая прядь на палец. — Или хоть рассказывают про кого-то, а ты — никогда.       — Не обо всём стоит рассказывать.       — У тебя есть кто-то?       Вот только признаний от малолетки мне не хватало. Я, в принципе, всё могу понять, но не эту тенденцию — когда школьницы западают на мужиков на семь лет старше. И ладно, если бы ей было восемнадцать… Хотя нет. Всё равно пиздец.       — Есть. Жена.       — Жена?       — Жена, — кивнул я. Пусть это и ложь, мы с Кирой не расписаны, но Фаине знать необязательно.       — А кольцо? — Фая глянула на мои руки.       — В ремонте.       — Понятно… — опустила голову, уставившись в каменную кладку. — Жаль. Ты мне нравишься.       В голосе слышала такая горечь, что мне стало не по себе.       Ну что за нахер.       — Слушай, Фая… Я, конечно, всё понимаю, но ты видишь меня пару часов в неделю, когда я приезжаю. Тем более я уже взрослый, а тебе всего семнадцать. Найди себе ровесника, с которым ты сможешь гулять, смеяться и обсуждать всякую фигню. Не взрослей раньше времени.       Она молча кивнула, так и не подняв головы. Я решил оставить её на скамейке переваривать мысль, а сам пошел к детям достраивать песочный замок. Отвлёкся я ненадолго — пока малышня не устала и Фаина не забрала их на обед. Выходя, думал: а как бы Кира отреагировала, если б я взял её с собой? Наверное, час-два потерпела. Потом её начало бы дёргать от криков и хаоса, от того, что дети тянут за рукав в попытке захватить внимание. Улыбалась бы до поры до времени, а потом, на сидя на мотоцикле, ворчала: «Я больше сюда ни ногой».       Жаль. Я бы хотел нормальную семью. Ну, там, двое детей, домик где-нибудь на юге, баню во дворе. Но это без вариантов, я уже смирился с мыслью, что Кира детей не жалует. Тут уж, как говорится, нравится — не нравится, терпи моя красавица. Раз выбрал такую значит, принял всё, что с ней связано. Даже если семья в привычном смысле так и останется картинкой в голове — как старая фотка, которую достаёшь, любуешься какое-то время и убираешь обратно. Доехал до гаража, загнал мотоцикл. Смысла на нём ехать дальше не было. Запрыгнул в автобус, доехал до Нефтов, трясясь на кочках и ударяясь лбом о поручни. От духоты разболелась голова, но стоило попытаться открыть люк — какая-то бабка ткнула пальцем в бок и заворчала, чтоб закрыл. Видите ли, она заболеть может.       Ну обосраться, а остальные пусть от недостатка кислорода в обморок падают.       Когда я подошёл к дому Ярика, он уже сидел на перилах у подъезда.       — Здаров, — отсалютовал он и спрыгнул.       — Салют. Куда идём?       — Сейчас увидишь.       Дойдя до заросших путей, остановились. Рельсы ржавые, но местами блестели — видно, товарняки сюда всё же проезжают, хоть и редко. Хорошее место, ни души рядом. Такие места либо отпугивают нормальных, либо притягивают тех, кому некуда идти. Мы, похоже, из вторых.       — И что ты тут делаешь? — спросил я, оглядываясь.       — Ну… когда хреново, прихожу, — сел он на рельсы. — Ложусь и думаю.       — А если поезд придёт?       — Они ходят два раза в неделю, — он лёг, закинув руки за голову и подставил лицо солнцу. — Но, бля, если так подумать — жить вообще опасно. Тебя что угодно убить может, не только товарняк.       — Хороший способ пощекотать нервы, — хмыкнул я. — И как, помогает?       — Ммм… Да, вполне. — Помолчал, глядя в небо. — Ложись, сам увидишь.       Я лёг рядом и уставился в небо. И как тут думать? Солнце светит в лицо, шпалы впиваются в спину — неудобно. Я закрыл глаза, вздохнул, чтобы отвлечься от неудобства.       — Ну и? — подал голос Ярик. — О чём думаешь?       — О Кире, — выпалил я. — Её скоро выписывают, а я не знаю, что дальше. Опять всё по кругу или…       — Прервётся? — закончил он.       — Ага.       — А ты ей говорил, что боишься? — повернулся он.       Я вздохнул, сел, потёр переносицу.       — Нет.       — Зря. Вдруг ей тоже страшно. А вы оба молчите.       От этой мысли стало и легче, и сложнее. Может, он прав — и нам просто надо говорить? Я встал, отряхнулся, помог кучерявому подняться.       — Ладно, хватит с меня философии. Пошли дальше.       — А что, боишься, что поезд переедет? — ухмыльнулся он.       — Не хотелось бы.       Мы пошли дальше по рельсам. Дорога проходила через поле и какой-то лесочек. Прошли, наверное, с километр и вышли к мосту над местной говнотечкой. Вода мутная, к тому же воняла тиной. От такого аромата желание вывернуть содержимое желудка стремительно возрастало. Решив долго не задерживаться, мы пошли через заросли к кладбищу.       Территория оказалась маленькой, может, могил тридцать-сорок. Все неухоженные, где-то проросли сорняки, где-то сломана ограда. Видать, виной этому местные школьники-вандалы, которые вместо компьютерного клуба идут туда, откуда смертью веет.       Ярик молча повёл меня к дальнему ряду. Я сразу заметил единственные ухоженные могилки. С плит смотрели двое: мужчина с суровым взглядом и добрая женщина с кудрявыми волосами.       — Мои, — коротко сказал Ярик, приседая. — Дед и бабушка. Единственные, кто ко мне хорошо относился.       Он выдернул пару травинок, поправил банку с цветами. Я стоял позади, не зная, чем помочь и надо ли.       — А причина? — спросил я — молчать стало неловко.       — Дед от рака, бабушка — в аварии, — встал он, отряхиваясь. Никаких подробностей из его уст больше не прозвучало.       — Скучаешь? — я оперся на ограду, закурил. Ярик сел рядом.       — Честно? Очень, — хмыкнул он. — А ты по своим? Ну, в смысле…       — Я их не знаю, — пожал я плечами. — Ни родителей, ни бабушек.       — А тебе рассказывали, почему ты в детском доме оказался?       Я затянулся, выпуская облако дыма перед собой.       — Рассказывали. Перед восемнадцатью сжалились, сказали имена. — я пожал плечами, уставился на могилу. — Мамаша была студенткой-первокурсницей, папаша в армию отчалил. Её родители, видать, заставили родить, а потом сдать, чтоб семью не позорить. Муть, короче.       — Ты не искал их? — посмотрел на меня Ярик.       — А нахуя? — я потушил бычок, спрятал в карман. — Чтобы прийти и слушать, как им было тяжело? — усмехнулся. — Им уже под пятьдесят. Если б хотели — забрали бы.       — Ну, тоже верно. Сорян, не подумал.       — Да всё норм. Меня это не триггерит.       Посидели ещё в тишине. Странно встретить человека с похожей судьбой вне детского дома. Вроде отличия есть: у Ярика тепло отняли обстоятельства, а у меня пустота, которую заполнить-то и нечем. Но в этой разнице была общая нота. Мы будто стояли по разные стороны берегов и при этом никогда не были дома.       — Пойдём? А то у меня жопа затекла на этой херне сидеть, — поднялся Ярик.       — Пойдем.