Часть 5

Он встаёт. И уходит в ванную. Смыть кровь. Остыть. А она… Сидит. Молча. С привкусом чужих пальцев на губах. С дрожью в дыхании. С огнём в груди. И не знает: Это было насилие? Или, наконец, — выбор? Пока она была в себе он вернулся. Уже без аптечки. С чистыми руками. Спокойным лицом. Подошёл — медленно. Сел рядом. Наклонился. Коснулся щёки губами. Тихо. Без звука. Поцелуй не как жест желания. Как точка. Как дыхание. Она не отреагировала. Смотрела вперёд. Ровно. Устало. Он опустился на корточки перед ней. Поймал взгляд. — Придётся обработать, — спокойно. — Там глубоко. — Чуть ниже бедра… Сильно потянет. В шортах — неудобно. Она смотрела на него молча. Брови нахмурены. Словно не понимала, просит ли он или приказывает. Он не торопился. Улыбнулся почти устало. — Зайчонок, — тихо. — Ты тут уже долго. — И я ни разу… Ни разу не прикоснулся к тебе. В сексуальном плане. Верно? Она замерла. Он смотрел спокойно. Без тени вины. Без нажима. — Мы в полной заднице. — Он развёл руками. — Никаких свидетелей. Никаких границ. И я мог. Реально мог. Хотел. Настолько сильно, ты не представляешь. Но не сделал. Он смотрел прямо. Прямо в неё. Слишком точно. Слишком близко. — Мне не нужно было твоё согласие, Элин. Оно не спасло бы тебя. Пауза. Она не дышала. Он чуть склонил голову. — Но я всё равно не трогал. Ни разу. Потому что если когда-нибудь это случится — я хочу, чтобы ты сама... Чтобы ты пришла. А не сдалась. Он вытянул руку. Пальцы коснулись ткани на её бедре. — Позволь мне помочь. Просто чтобы не было хуже. Она медленно кивнула. Почти неосознанно. Он не улыбался. Просто аккуратно подтянул край шорт вверх. Потом — тише. Медленнее. Снял. Без резкости. Без вторжений. Она дрожала. Не от страха. Скорее от осознания. Он усадил её обратно. Смотрел на рану. Кожа была воспалённой, кровавой. Ткань прилипла. Он достал вату, антисептик. Не говорил. И только когда провёл первым прикосновением по краю крови — сказал: — Если будет больно — скажи. — Но не отталкивай. Она кивнула. Словно доверяет. Или не видит смысла сопротивляться. Он промолчал. Обрабатывал. Слишком мягко, чтобы быть пыткой. Слишком нежно, чтобы быть заботой. И в этой тишине между ними… Что-то сдвинулось. Он не торопился. Действовал точно. Каждое движение — будто по инструкции. Стерильно. Холодно. Она сидела, почти не дышала. Ткань, которую он снял, оставила след. Рана — открытая. Сырая. Болела. Он наклонился, внимательно осматривая. Без слов. Без жалости. Смочил вату. Коснулся. Она вздрогнула резко, резко вдохнула. Пальцы сжались в простынь. До костей. Он даже не поднял глаз. — Больно, — выдохнула она. Словно не жалоба, а факт. — Кусай что-нибудь, — спокойно ответил он. — Кулак. Меня. Что хочешь. Она зажмурилась. Он не остановился. Проводил ватой по краям, туда, где уже кожа воспалена. Каждое движение — как игла. Она прикусила губу, почти всхлипнула. Он чуть нахмурился. — Элин, не зажимай дыхание, — тихо сказал он. Подался ближе. Одной рукой придержал её за затылок, мягко. Наклонил к себе. Она оказалась у него на плече. Лицо в шее. Дыхание неровное. — Дыши, — напомнил он. — Иначе станет хуже. Она задышала. Но рывками. Рука, та самая, с кровью, вдруг потянулась. Вцепилась в его руку. Жёстко. До ссадин. Он не отдёрнул. Просто перевёл взгляд на их переплетённые пальцы. Кровь на её коже — размазалась по его. Её ногти царапали. Но он не убрался. Только чуть сильнее зажал бинт на ране. Она зашипела. Тело дрогнуло. Она резко уткнулась в его плечо. И укусила. Не до крови. Но глубоко. Как будто не выдержала. Как будто нужно было хоть что-то, что не развалится. Он не дёрнулся. Просто выдохнул. — Так лучше? — спросил он спокойно. Она не ответила. Только держалась. И сжимала его руку. Молча. Глухо. Как будто если отпустить — исчезнет. Он ничего не сказал. Просто продолжал. Ровно. Медленно. Пока не перевязал. Пока она сидела, дрожащая, с его пальцами на своей коже, с его плечом между зубами, с его запахом на своих ладонях. И только потом — он сказал: — Готово. Но она не шевельнулась. Во рту — вкус. Его. Металл. Кровь. Тепло. Она даже не поняла, когда начала его чувствовать. Он просто… остался. На языке. На зубах. На нёбе. Чужой. Противный. Близкий. На руке — тоже его. И её. Смешались. Красное с красным. Кровь с кровью. Он сидел рядом. Тихо. Как будто ничего не случилось. Как будто это и есть — утро. Его рука — всё ещё на её бедре. Там, где бинт. Где боль. Она дышала часто. Слишком часто. Как будто не умела по-другому. Он не говорил. Смотрел, как её плечи поднимаются и опускаются. Как губы приоткрыты. Как взгляд — никуда. Мимо него. Мимо всего. Он знал это состояние. Выжженная земля. Пусто. Нет страха. Нет слёз. Только холод внутри. Он знал, потому что сам делал так. Потому что умел приводить к этому. С точностью хирурга. Он опустил взгляд. Пальцы медленно скользнули по её бедру. Проверил бинт. Плотно ли. Надёжно ли. Она не дёрнулась. Никак. И это не было доверием. Это было — всё равно. Он знал. Он победил. Но почему-то не чувствовал триумфа. Только смотрел. Только чувствовал. Её тепло. Её пустоту. Свою кровь — на её губах. И медленно провёл большим пальцем по её коже. Там, где бинт заканчивался. Там, где кожа ещё теплилась болью. — Вот и всё, — сказал он тихо. Она не ответила. Ни словом. Ни взглядом. Только сидела. Живая. Но не здесь. Он поднял её лицо. Пальцами. Под подбородок. Словно хотел рассмотреть. Не проверку — контакт. Не силу — факт. Её губы были приоткрыты. Слишком влажные. С его кровью. Она не понимала. Зачем. Почему. Кто он теперь. Кто она. Он смотрел. Долго. Без смущения. Без стыда. На неё — на эту девочку в слипшейся одежде, с раной на бедре, с пустотой в груди. Он улыбнулся. Лишь тенью. И резко — опустился к её губам. Коснулся. Глубоко. Хищно. Жадно. Язык прошёлся по нижней. Собрал вкус крови. Её. Своей. Она замерла. Шок. Не от прикосновения. От того, что чувств не было. Ни страха. Ни желания. Ничего. Пальцы на его руке сжались. До боли. До кости. Она не отвечала. Но и не отталкивала. Он не остановился. Вошёл в этот поцелуй как в бездну. Как в храм. Как в гробницу. Слишком глубоко. Слишком медленно. Слишком — живо. Она выдохнула. Только воздух. Без звука. И только когда он отстранился, она поняла, что держала его так, будто если отпустить — разорвёт. Он задержал дыхание. Наклонился к её лбу. Не касаясь. Почти — молитва. — Я не буду тебя привязывать, — сказал он тихо. — Если уйдёшь — не остановлю. Но ты всё равно не уйдёшь. Она смотрела. Прямо в него. Слишком пусто. Слишком тихо. Он встал. Взял поднос. Странный. Как из больницы. Как из лаборатории. — Еда остыла, — сказал он. — Принесу свежую. Пауза. — Тебе нужно поесть. Хочешь ты этого или нет. Он ушёл. Без взгляда назад. Без угроз. Без замков. Дверь — не закрылась. Не щёлкнула. Просто осталась за ним. Она осталась. Одна. С бинтом на бедре. С его вкусом на губах. С его прикосновениями — под кожей. И вдруг — мысль. Тихая. Банальная. Глупая. Я больше не хочу жить. Нет смысла. Я — не я. Я — не живу. Я просто дышу. Потому что воздух есть. Но зачем — не знаю. Она опустила взгляд. На руки. На пальцы. На пятна крови. На бинт. Никто не держит. Никто не запрещает. Но выйти — не может. Не хочет. Не знает зачем. Потому что даже свобода — не даёт жизни, если ты уже не внутри себя. Он вернулся. Тихо. Без слов. В руках — новая еда. Тёплая. Пар поднимался от неё, в воздухе — запах курицы, приправ, чего-то домашнего. Неправильного. Слишком нормального, для того, что между ними. Она лежала, завернувшись в простыню. Спиной к двери. Голова на боку. Смотрела в пустую стену. Он подошёл. Медленно. Поставил поднос на край кровати. Сел рядом. Молча. Пальцы коснулись её волос — один раз, бережно. Затем он наклонился и поцеловал в макушку. Тихо. Почти по-отцовски. Почти. — Поешь, — сказал он. — Я не буду заставлять. И не хочу, как в прошлый раз. Пауза. Она не двигалась. Потом — слабо кивнула. Почти незаметно. Он увидел. Этого хватило. Он встал. Ушёл. Дверь за ним не хлопнула — просто закрылась. Она осталась. Лежала. Минуту. Две. Три. Словно не могла собраться. Словно тело не слушалось. Потом — поднялась. Медленно. Ноги подогнулись, простыня соскользнула на талию. Она посмотрела на поднос. Тёплая еда. Салфетка. Чашка с чаем. Без сахара. Он знал, как она пьёт. Знал всё. Она взяла ложку. Потом — поставила обратно. Смотрела. Как на что-то чужое. Как на мир, в который больше не вернётся. "Я не хочу есть. Я не хочу жить. Но… я здесь. А он… знает это. И это — хуже всего." Она доела три ложки. Не потому что хотела. Потому что тело дрожало. Руки слабели. Тепло еле улеглось внутри. Пустота осталась. "Я здесь. И даже умереть — не могу." Она легла обратно. Под простыню. Смотрела в потолок. Пусто. Сна не было. Мыслей — тоже. Просто гул. Белый. Холодный. Она поворачивалась то на спину, то на бок. Тело затекало, но это не имело значения. Ничто не имело. "Если бы я могла… Но я даже этого не могу. Даже смерть — не в моих руках." Потом — мысль. Резкая. Простая. Как вспышка на фоне серости. "Ванная. Там есть вода. Там можно..." Не конец фразы. Но она не нужен. Она знала. Она встала. Без причины. Без желания. Просто… встала. Тело оторвалось от кровати само. Сначала локти, потом плечи, потом ноги. Медленно. Как будто в тумане. Простыня соскользнула с плеч, упала на пол — мягко, почти бесшумно. Она не обернулась. Каждое движение — будто через воду. Тело как чужое. Пальцы бледные, кожа холодная. В груди тихо. Сердце стучит, но без силы. Как будто ему тоже всё равно. Она шла к ванной. Шаги были неуверенными, но прямыми. Запястья дрожали. Колени подгибались. Но она дошла. Дверь была открыта. Он снова оставил её. Она вошла. И сразу закрыла за собой. Без звука. Без щелчка. Заперлась. От него. От мира. От себя. Ванна белела в полутьме. Холодный фаянс. Хромированный кран. Зеркало. Слишком большое. Слишком честное. Она посмотрела на своё отражение. Лицо — пустое. Губы треснутые. Под глазами — синяки. Волосы спутаны, липнут к коже. А глаза… Потухшие. Никаких мыслей. Только стекло. Она включила воду. Обычный поворот ручки — и гул наполнил тишину. Шум потока обволакивал, как плед. Он глушил всё остальное. Мысли, страх, боль. Даже дыхание стало глуше. Она села на край ванны. Медленно, словно опасаясь, что пол сломается. Вода набиралась, обдавая ноги холодом. Сначала щиколотки. Потом икры. Она смотрела на воду. Безо всяких чувств. Просто смотрела. Как она поднимается. Как обволакивает её. Как касается. Пальцы дрожали. Руки легли по бокам, и стали неподвижными. Кожа покрылась мурашками. Грудь поднималась всё реже. Всё медленнее. Она залезла в ванну. Тело скользнуло внутрь. Колени прижались к груди. Вода приняла её, как будто ждала. Плечи напряглись. Спина выгнулась. Руки опустились в воду. Ощущение странное: не холодно, но знобит. Будто вода проникает под кожу. Будто всё внутри — мокрое. Не от воды. От пустоты. Она легла. Голова откинулась назад. Волосы разошлись по воде, касались плеч, щёк. Часть прилипла к шее. Пальцы обвили себя. Они были слишком тонкими, слишком бледными. Она смотрела в потолок. Не думала ни о чём. Вообще. Даже не пыталась. Было так тихо, что казалось, даже сердце остановилось. Вода поднималась. Её дыхание — опускалось. И в какой-то момент стало легче. Не страшно. Не больно. Легче. Тело как будто потонуло внутри неё. Сама себя не чувствовала. Словно плавала под кожей. Она не закрывала глаза. Пусть смотрят. Даже если ничего не видят. Вода добралась до ключиц. Сначала чуть обожгла. Потом — наоборот. Стало уютно. Словно тёплый плед. Словно руки, которых больше нет. Она глубоко вдохнула. Один раз. Резко. И снова замерла. Всё вокруг словно замедлилось. Звук воды стал глухим. Шум — как под водой. Глухой, тяжёлый, нерезкий. Грудь сжалась. Веки дрогнули. Но не закрылись. Она снова посмотрела в потолок. Тот же самый, что вчера. Или позавчера. Или в другой жизни. И только одна мысль, как упрямая заноза: «Даже здесь я не могу умереть по-настоящему.» Пальцы дрожали. Губы были приоткрыты. Вода касалась подбородка. Ещё немного — и… И вдруг… Слеза. Одна. Тёплая. Очень живая. Она прошла по щеке и впала в воду. Растворилась, не оставив следа. Но внутри — что-то дрогнуло. Не спасение. Не желание жить. Просто… дрогнуло. Она закрыла глаза. Тихо. Почти спокойно. Он всегда входил тихо. Как будто у него было всё под контролем. Как будто знал: она здесь. На месте. Живая. Дверь скрипнула. Поднос в руке — тяжёлый, с новой едой, тёплой, запах домашнего — лгал. Он вошёл. Ожидая. Как всегда. Но комната была пустой. Он остановился. Секунда. Другая. Пауза, где-то между выдохом и мыслью: "Ну?" Кровать — пуста. Простыня — скомкана. Еда — тронута. Чай — недопит. Воздух — тёплый, но слишком… мёртвый. Он моргнул. Спокойно. Хирургически. Без эмоций. Сделал шаг. Оставил поднос на краю стола. Осмотрелся. Методично. Словно сверяя с фотографией. Окна — на месте. Замки — заперты. Одежда — не тронута. «Значит, здесь. Значит, где-то рядом.» Шум. Тонкий. Как фон. Капли. Вода. Он повернул голову к двери ванной. Сердце не дрогнуло. Лицо — как маска. "Душ. Просто душ. Возможно, моется. Возможно, прячется. Возможно..." Он потянулся к ручке. Нажал. Закрыто. — Элин… — выдохнул он, спокойно. Снова дёрнул ручку. Тише. Сильнее. Ноль. Заперто. Изнутри. Щека дёрнулась. Почти незаметно. Он посмотрел на дверь — не как на предмет, а как на проблему. Как на пульс, который исчезает под кожей пациента. Он потянулся к карману. Ключ. Металл коснулся замка. Повернул. Не тот. — Блядь… — тихо. Почти шёпотом. Отошёл от двери. Открыл ящик. Вытащил связку ключей. Стук металла — громче, чем дышит комната. Руки — чёткие. Лицо — без эмоций. Но глаза… В них что-то уже ползло. Темное. Рвущееся. Он вставил другой ключ. Щёлк. Поворот. Тоже нет. — Да чтоб тебя, Элин… Секунда — пустая. Вторая — резкая. Он резко оттолкнулся от двери. Пошёл. Шаг — почти бег. Плечи напряжены. Губы сжаты. Спустился вниз. В кладовку. Взял топор. Неугрожающий с виду — ручка отполирована временем, лезвие укрыто тряпкой. Но вес чувствовался. Как пульс в руке. Как ярость под кожей. Поднялся обратно. Встал перед дверью. Смотрел. Как будто пытался понять — что там. Что она сделала. Почему. И если… — Если ты, сука, правда… — выдохнул он, тихо. Так тихо, что могло быть молитвой. Или приговором. Он ударил. Раз. Два. Дерево треснуло. На третий — дверь начала поддаваться. Четвёртый — петли дрогнули. Пятый — открыто. Он бил дверь как в последний раз. И это был он. Тот самый. Который хладнокровно вскрывал вены, чтобы зашить артерию. Который резал по живому. Спокойно. Методично. Но сейчас… Сейчас он бил не по дереву. Он бил по страху. По времени, которое ускользало. По пустоте, в которую, возможно, шагнула она. Стук. Треск. Щепки в воздухе. Дверь сдалась. Он влетел в ванную, как буря. Шаг — тяжёлый. Плечи — напряжённые. Руки сжимают топор так, что кожа побелела. И тут — тишина. Холодный свет лампы. Запах влажных полотенец. И… вода. Почти доверху. Почти зеркальная. И она. Под водой. Без движения. Волосы плавают, как водоросли. Кожа — слишком бледная. Губы — чуть приоткрыты. Вода стекала по краям ванны. Медленно. И имела… цвет. Слегка. Но достаточно. Кровь. — Элин… — прошептал он. Один раз. Только имя. И уже бросился вперёд. Топор — на пол. Со звуком металла. Руки — в воду. Схватил. Дёрнул. Вытащил. Тело — как тряпичное. Слишком лёгкое. Слишком неподвижное. Он резко выключил кран. Шум стих. Остался только пульс в ушах. И её тишина. — Сука. Только попробуй. Только попробуй умереть, Элин, — выдохнул он. Глухо. Как будто её слышит только боль. Он положил её на холодный кафель. Под головой — полотенце. Под руками — ничего. Пальцы — на шее. Пульс… Есть. Слабый. Как у призрака. Но дыхания — нет. Он опустился на колени. Руки — на грудь. — Не смей. Не смей тут сдохнуть. Не после всего. Он давил. Ритмично. Сильно. Чётко. — Ты думаешь, я это всё просто так делал, да? Думаешь, я берег тебя, чтобы ты вот так… сука… Нажатие. Нажатие. Нажатие. Рот — к рту. Он дал ей воздух. Себя. — Я тебя достану, слышишь? На том свете, на этом, под землёй — мне похуй. Но если ты умрёшь — ....я убью тебя. Снова. Нажатие. Нажатие. Воздух. Грудь её — еле поднимается. Слабый толчок. Вода — изо рта. Хрип. Судорожный вдох. Он отшатнулся на колени. Смотрел, как она кашляет, выкашливает воду, судорожно цепляется за кислород. Словно впервые в жизни дышит. И он… Он не двигается. Только смотрит. Лицо — мокрое. Не от воды. Он медленно подошёл. Опустился рядом. Руки дрожали. — Ты. Тварь. Упрямая, — сказал он тихо. — Могла бы просто сказать. Что больше не можешь. Я бы… Пауза. — Я бы просто остался. Она смотрела на него. Слабо. Без фокуса. Серые губы. Кровь у виска. Ресницы мокрые. Он провёл рукой по её щеке. Медленно. Как будто боялся снова потерять. — Никогда больше так не делай, слышишь?Никогда. Больше. Голос сорвался. — Сука, ты и в смерти непослушная, — прошептал он. Он встал. Взял полотенце. Завернул её, как ребёнка. — Я вынесу тебя отсюда, Элин. Даже если ты будешь ненавидеть меня. Даже если придётся тебя снова оживлять. Я всё равно вынесу. Он уложил её на кровать. Ткань — промокла. Она всё ещё дрожала. Пальцы побелели. Губы — обветренные. Он стоял, смотрел. — Что с тобой делать, а? Пауза. — Если не переодену — заболеешь. Если переодену — завтра опять возненавидишь. Блядь, ты хоть понимаешь, насколько с тобой невозможно? Он выдохнул. Достал чистую рубашку. Нижнее бельё. Сушущее полотенце. Вернулся. Сел рядом. — Прости, — тихо. Он снял с неё мокрую одежду. Почти не смотрел. Каждое движение — точное. Медленное. Как хирург. Как человек, который боится даже взгляда. Он вытер её. Тело было холодное. Он сушил волосы. Осторожно. Прядь за прядью. Она спала. Или просто не приходила в себя. Но лицо — спокойное. Он укутал её в плед. Натянул одеяло. Сел рядом. — Ты живая. — Но ты не здесь. Он провёл рукой по её волосам. Тихо. Почти нежно. — Ты не выиграешь. — Но я тоже нет. Он остался сидеть. Смотрел. Слушал, как она дышит. Слабо с рывками, будто сейчас остановиться....