Часть 6

Я укутал её в одеяло, насколько мог. Она была ледяная. Даже сквозь ткань — чувствовалось, как кожа уже не держит тепло. Рядом с её телом — подушка мокрая. Волосы прилипли к щекам. Губы бледные. Ресницы слиплись. Но, чёрт подери, даже в этом состоянии она была... Красива. Слишком. Больно красива. Я смотрел на неё — и чувствовал, как всё внутри скручивается в узел. Даже сейчас. Особенно — сейчас. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал я. — Зайчонок. Я сел на край кровати. Провёл рукой по её волосам. Мокрым, спутанным, но всё таким же мягким. И это было не просто прикосновение — это был якорь. Для меня. Для неё. Что-то живое. Что-то, что ещё держит. Я лёг рядом. Осторожно. Положил её голову себе на грудь. Она не проснулась. Но дыхание — есть. Тихое, слабое, но настоящее. Мои пальцы снова оказались в её волосах. Не мог не прикасаться. Не мог отстраниться. Не сейчас. Не после этого. Я смотрел в потолок. Тело ещё дрожало. От ярости, от страха, от осознания. Я мог не успеть. Если бы на секунду дольше с ключом… Если бы замешкался, не взял топор… Если бы… Блядь. Я бы никогда себя не простил. Я бы пошёл за ней и на тот свет. Лично. И всё равно бы достал её оттуда. Я прижал её крепче. Тонкая. Лёгкая. Хрупкая. Моя. — Я же убью тебя, если ты умрёшь, — шепнул я ей в волосы. Слабая, никчёмная угроза. Потому что я бы не смог. Ни убить. Ни отпустить. Она зашевелилась. Сначала — пальцы. Еле заметно. Потом — щека прижалась ко мне чуть сильнее. И вдруг — звук. Тихий. Сдавленный. Слишком знакомый. Она снова начала плакать. Сквозь сон. Сквозь бессознание. Сначала чуть слышно. Потом громче. С хрипом. — Шшш… — я обнял её крепче. — Тихо, я здесь. Всё уже. Но она не слышала. Или не могла поверить. — Ма… — она выдохнула. И снова. — Ма… Голос сломался. Я сжал зубы. Хотел вытащить её из этого кошмара. И вдруг… — Минхо… — прозвучало. Она не звала маму. Она звала меня. Я затаил дыхание. Этот голос… Такой маленький. Такой надломленный. — Я здесь, — прошептал я. — Слышишь меня, зайчонок? Я тут. Я прижался губами к её виску. Слишком нежно. Слишком крепко. Она дрожала. Прямо на моём теле. Плакала, как ребёнок, которого не разбудить. Но звала меня. Сквозь сон. Сквозь холод. Сквозь всё. Я не знал, что с этим делать. Не знал, как ей помочь. Не знал, как починить. Но знал одно: Я не уйду. Я слышал, как она всхлипывает. Тихо. Сдавленно. Как будто сама боится звука своего плача. И я знал: будить нельзя. Не в таком состоянии. Мозг уцепился за что-то тёплое, безопасное — пусть держится. Но, чёрт, как же хотелось разбудить. Хотелось потрясти её. Говорить. Кричать, наверное. Ненавидеть — секунду. Потом целовать — насмерть. Потом снова — бояться потерять. Я потянул её ближе. Так, чтобы она буквально лежала на мне. Маленькая. Сбившаяся в комочек. Вся — в моих руках. — Не сбежишь, — выдохнул я, почти в ухо. — Даже если захочешь. Я снова укутал нас в одеяло. Плотно. Как крепость. Как клетку. Чтобы не выскользнула. Никуда. Ни во сне. Ни в реальности. Моё дыхание касалось её шеи. Она чуть дёрнулась — почти незаметно. Но не проснулась. Я склонился ближе. Пальцами — в её волосы. Губами — к её коже. Поцеловал. Невинно. Почти. Но не смог не остаться там на пару секунд. Слишком тёплая. Слишком живая. — Ты проснёшься, — сказал я ей в кожу. — И ответишь на всё. Мои слова утонули в тишине. Она не реагировала. Но мне не нужно было. Я говорил это себе. Говорил, чтобы не сойти с ума. — Ты мне скажешь, зачем. Почему. Какого хрена ты это сделала. Мои руки обвили её крепче. Не сдавливая — держась. Как якорь. — И я тебе скажу тоже. Всё. Всё, что не говорил. Я прижался лбом к её затылку. Закрыл глаза. — Но сейчас... просто спи. — Только спи, зайчонок. Сначала пришла боль. Резкая, липкая. В каждом суставе, в каждой мышце. Как будто её тело было выкручено, пережато, разорвано изнутри. Дыхание — короткое, неровное. Грудь будто заливали бетоном. Потом — запах. Тёплый. Домашний. Смесь ткани, кожи и чего-то слишком знакомого. Минхо. Его мыло, его рубашка, его кожа. Она даже не понимала, почему точно знает этот запах. Но знала. Потом — тепло. Одеяло, под которым было слишком много тела. Плотное, тяжёлое, и живое. И только потом — сознание. Как будто кто-то медленно выныривал из-под слоя воды. Она распахнула глаза. Первая мысль: «Нет. Только не снова.» Опять эта комната. Те же стены. Тот же воздух. Тот же человек. Он спал — или делал вид. Лицо рядом, почти касаясь её. Рука — на её животе, лёгкая, но не убранная. Она даже не пошевелилась. Просто поняла: жива. Жива не потому, что выбралась. И не потому, что боролась. А потому, что он решил. Минхо. Минхо держал её в той самой ванне, вытаскивал, злился, кричал, спасал. Минхо укутывал, грел, лежал рядом. Минхо — не отпустил. «Даже умереть… не дали,» — подумала она, и выдохнула. Глухо. Почти всхлип. Он сразу проснулся. — Ты очнулась, — сказал он, не двигаясь. Глаза открыты. Голос — хриплый. — Отлично. Пауза. Её взгляд метался — в потолок, в стену, в дверь. Только не на него. Он тоже не двигался. Говорил спокойно. Слишком спокойно. — У тебя два варианта, — продолжил он. — Либо ты сейчас встаёшь, и я начинаю задавать вопросы. Все. По очереди. Без пауз. Она вздрогнула. — Либо ты снова ложишься рядом. — И спишь. — И я отложу допрос до утра. Пауза. Она перевела на него взгляд. Медленно. Он смотрел прямо, но не давил. — Выбирай. Она не думала долго. Медленно, без слов, опустилась обратно на подушку. Слишком рядом с ним. Слишком близко. Он чуть кивнул. Ничего не сказал. Просто позволил ей остаться. Она проснулась не от сна. А от того, что тело кричало. Головная боль была тупой, давящей, с глухими ударами где-то в затылке. Каждый сустав — ноющий, тяжёлый. Живот сжался в спазме — не то от голода, не то от тошноты. К горлу подступала тошнота. Она сжалась. Рефлекторно. Как зверёк. Колени к груди, руки под себя. Как будто если сложиться, стать меньше — всё пройдёт. — Элин? Голос рядом. Близко. Тихо. Но внимательный. Он был рядом. Всё ещё. Не ушёл. Она стиснула зубы. Дышала через нос. Не говорить. Не показывать. Не вякнуть. Вытерпеть. Но он уже смотрел. Уже знал. — Элин, — снова. Жёстче. — Посмотри на меня. Она не двигалась. Руки коснулись её лица. Сначала осторожно. Потом крепче. Он повернул её голову к себе, пальцами за подбородок. Её глаза были мутные. Он видел, как они не фокусируются. Лоб влажный. Щёки бледные. — Где болит? — спросил он спокойно. — Скажи. Точно. Где и что. Она с трудом сглотнула. Голос был хриплый, как будто изнутри рвётся. — Голова, — прошептала. — Вся. Тяжёлая. Он кивнул. — Ещё? — Тело. Всё… ноет. Суставы, мышцы… — Она еле дышала. — И… — Я голодна, — выдох. — Очень. Он закрыл глаза на миг. Сдержался. Потом поцеловал её в нос. Быстро, резко. Как будто чтоб не заорать. — Чёртова девочка, — прошептал он. — Зайчонок с самоубийственным инстинктом. Она не ответила. Только жалась к себе. Он убрал прядь с её лба, коснулся губами. — Ладно. — Сейчас будет еда. — Но учти, — голос стал ниже, тверже, — я до сих пор бешусь от того, что ты сделала. Она слабо кивнула. — Больше так не делай, — сказал он. — Никогда. — Не обещаю, — прошептала она. — Но… постараюсь. Он вздохнул. Глубоко. Резко. — Всё. Лежи. — Не шевелись. — Я принесу еду. Он встал. Но перед этим — накрыл её одеялом до подбородка, и снова провёл пальцами по её щеке. — И если ещё раз решишь умереть, — добавил он уже уходя, — я прикончу тебя сам. Чтобы ты не мучилась. Дверь за ним не хлопнула. Просто закрылась. Тихо. Как всё между ними сейчас. Она лежала под одеялом. Глаза в потолок. Не думала — просто существовала. Только когда тело немного согрелось, до неё дошло: На ней — только свитер. Тонкий, мягкий, чужой. На ногах — ничего. Ни нижнего белья. Ни пижамы. Ни защиты. Она резко натянула одеяло выше, почти до подбородка. Сжалась. Стало жарко и стыдно. Даже думать не хотелось — что, как, кто. Нет. Не сейчас. Она отвернулась, зарывшись в подушку. Дышала тише. В животе снова заурчало. Прошло немного времени. Или много — она не знала. Тишина в доме была глухой. Только её сердце — гулко. И вдруг — щелчок. Дверь. Он вошёл. Тихо. Без слов. С подносом. Запах еды ударил в нос — и в живот сразу. Тепло, мясо, овощи, что-то острое. Домашнее. Слишком. Он закрыл дверь. Поставил поднос на столик. Сел рядом, на край кровати. Пальцы потянулись к одеялу. Она замерла. Но он только приоткрыл — не грубо. Посмотрел. Убедился, что она не свернулась обратно в ком, не спряталась. — Садись, — сказал он тихо. — Ешь. Она не отвечала, но послушалась. Поднялась медленно. Одеяло скользнуло по плечам, но она тут же подтянула его обратно. Он это заметил. Ничего не сказал. Поднос он поставил прямо рядом с ней. Близко. На тарелке — рис, тушёные овощи, и мясо. Много мяса. Говядина, нарезанная ломтями. С соусом. То самое, которое она ела в первую ночь, когда ещё была в сознании. Когда ещё ела по-настоящему. Он знал, что она любит. — Всё тёплое, — сказал он просто. — Начни с мяса. Она взяла вилку. Руки дрожали. Первый кусок — почти выпал. Он заметил, снова — ничего не сказал. Только смотрел. Неотрывно. Она жевала медленно. С трудом. Но с каждым куском — внутри становилось теплее. Не спокойнее — но живее. Он не ел. Не шевелился. Только смотрел, как она ест. И только один раз, глядя на её подбородок, прошептал: — Я не должен был тебя оставлять одну. Она ела. Медленно — сначала. Потом чуть быстрее. Запах мяса, горячего, острого — щекотал ноздри. Желудок сжимался, требовал. Тело, всё ещё слабое, тянулось за едой, как будто этим можно было заткнуть боль. Не душевную — животную. Он не шевелился. Просто сидел рядом. Глядел. Молчал. Она заметила его взгляд. Но не отвела глаз. Просто… чуть улыбнулась. Не ему. Еде. Этому странному чувству, когда рот занят, а голова — нет. Он это увидел. Заметил всё: как щёки налились цветом, как пальцы больше не дрожат, как плечи опустились чуть ниже — не в покое, но в усталости. И тогда — спросил. Ровно. — Почему ты это сделала? Она не ответила сразу. Продолжила жевать. Кусок мяса на вилке — слишком вкусный, чтобы торопиться. Он подождал. Потом — снова: — Если бы я тебя не нашёл — ты бы умерла. Она посмотрела на него. Не испуганно. Не вызывающе. Просто — прямо. — А что бы ты сделал, — тихо, — если бы тебя украли? Привязали. Держали, как вещь. Без объяснений. Без смысла. Без права уйти. Он выдохнул. — Не знаю, — честно. —Наверное, тоже полез бы в ванну. Она кивнула. Повернулась обратно к еде. Подцепила ещё кусок. Жевала. Слышно. Он молчал. А потом — заговорил снова. Голос ниже. — А что бы ты сделала, если бы... Спала с кем-то, потому что любишь. А он наутро исчез. Забрал вещи. Забыл имя. А потом ещё и слил твои фото, интимки, звонки, сообщения. Всё. В сеть. Всем. Назло. Она замерла. Вилка зависла между тарелкой и губами. Он смотрел не отводя глаз. Жёстко. Не злобно — по-настоящему злой. Она опустила вилку. Но не ответила. Только вздохнула. Снова подцепила рис. Сделала вид, что жует. Он не отставал: — Вот что ты со мной сделала, Элин. Пауза. Она не плакала. Даже не дрогнула. Просто ела. Слишком спокойно. — У тебя был выбор, — продолжил он. — И ты выбрала так. А теперь говоришь про свободу. Про верёвки. Про боль. Он чуть подался ближе. В голосе не было ни театра, ни угрозы. Только холодная ясность: — Но, по сути, мы одинаковые. Мы оба мстили. И оба остались с этим. Она сглотнула. Медленно. Слишком громко. Потом посмотрела на него. Долго. — Ты хотел, чтобы я извинилась? — спокойно. Он не ответил. — Я не буду. — Знаю, — так же ровно. — И я — тоже. Они замолчали. И только ложка снова коснулась тарелки. Тихо. И только еда пахла по-домашнему. Слишком неуместно для всего, что было между ними. Она ела. Рот набит. Щёки тёплые. Медленно прожёвывает — но не из вежливости, просто… сил всё ещё мало. Глаза полуприкрыты, ресницы цепляются друг за друга. — Ты… — глухо, почти невнятно, она всё ещё жуёт, — …переодел меня? Он откинулся назад. Просто лежал, уставившись в потолок. Голос у него был сухой, будто это вообще не разговор, а отчёт: — Да. Она подняла глаза. В них не было ужаса. Ни паники. Ни кокетства. Просто тишина. Та самая, в которой всё понятно. Всё, что не было сказано — лежало прямо между ними, как недоеденный кусок мяса. Он взглянул на неё и пожал плечами: — Я же тебе говорил. Чего я там только не делал. Целовал. Трогал. Смотрел. Хорошо, что ты не очнулась тогда. На долю секунды она перестала жевать. Брови чуть сдвинулись. Он заметил это и хмыкнул: — Шучу. Не трогал я тебя. Ну почти. Она не ответила. Просто доела последнее. Протянула руку за салфеткой. — Ты дико сексуально ешь. Она закатывает глаза повторно. Но щёки её немного краснеют. — А ты — дико странный. Он смеётся. Тихо, почти беззвучно. И тут между ними снова повисает что-то, чего оба боятся называть. Он сел. Посмотрел на неё пристально. Губы тронула едва заметная, уставшая, но искренняя улыбка. — Ты, конечно, блять, — выдохнул он, — но если бы ты сейчас не выглядела вот так, я бы, наверное, и правда утопил тебя сам. За всё, что ты сделала. Она нахмурилась. Снова. Он наклонился ближе. Глаза не отводил. Говорил мягко, но с тем хриплым напряжением в голосе, которое вызывало дрожь: — А выглядишь ты… Ты выглядишь, как самое красивое наказание на свете. Как будто Бог сказал: "Вот тебе, Минхо, плати за всё — только чтобы ты сам захотел." И я, сука, хочу. Она посмотрела на него. Внутри — пусто, но взгляд держит. На секунду ей показалось, что дыхание предательски сбилось. Он почувствовал это. Понял. Улыбнулся не глазами — телом, тихо, волчье. Когда она доела, он не сказал ни слова. Просто встал. Забрал поднос. Повернулся к двери, задержался — и всё же вышел. В комнате стало пусто и тихо. Она откинулась на подушки, укуталась с головой. Глаза горели от жара, но внутри было холодно. До костей. Минут через пять он вернулся. Сел на край кровати, положил в её ладонь два белых кружка. — Выпей. Голова пройдёт. Тело тоже. И, возможно, хотя бы чуть-чуть поумнеешь. Она даже не ответила. Просто сделала, как сказал. Глоток воды, таблетки. Тишина опять затянулась. Он не смотрел на неё. Просто лёг рядом, на спину, руки закинул за голову. Долго не двигался. Потом, почти лениво, он протянул к ней руку. Нашёл её запястье. Потянул. Медленно, уверенно. Без усилий, но и без разрешения. Она оказалась рядом. Очень рядом. Лицо уткнулось в его плечо, дыхание — тёплое, сбивчивое. Одеяло сдвинулось. Рука скользнула по её спине. Остановилась на талии. Задержалась. Потом — чуть выше. Волосы. Он провёл пальцами сквозь них, почти машинально. Словно утешал сам себя. Она не шевелилась. Прошло несколько минут. Только дыхание. Только сердце. Только тепло, которое они делили. И вдруг… Она подняла голову. Смотрела на него снизу вверх. Ни упрёка. Ни страха. Ни просьбы. Только эта — чертова — близость. Та, от которой он и хотел сбежать, и в которую так хотел провалиться с головой. Она была слишком. Слишком настоящей. Слишком мягкой. Слишком близкой. Слишком живой, чтобы не тронуть. Слишком красивой, чтобы не удержаться. Слишком его, чтобы не поцеловать. Он выдохнул. Поднял ладонь, накрыл её лицо. Большим пальцем провёл по щеке. Потом по губам. — Даже сейчас, — тихо сказал он, — даже после всего… — Ты просто… черт. — — Ты. И он наклонился. Ни капли нежности. Ни намёка на мягкость. Он не смотрел, не спрашивал, не медлил. Просто накрыл её губы своими. Резко. Глухо. Почти как удар. Губы — горячие. Давящие. Не про «целовать». Про «вгрызаться». Она не поняла сразу. Голова всё ещё плыла, тело — ватное. Секунда, может, две — и только потом она поняла, что происходит. Он — целует. Давит. Захватывает. Не спрашивает. Берёт. Руки у неё дёрнулись. Одна — сжала край его рубашки. Не от страха. Не от боли. От… того, что не знала, куда себя деть. Как дышать. Он чувствовал. Всё чувствовал. Он оторвался на миг. Губы у него вспухшие, взгляд — чёрный, острый, как нож. — Я тебя мог потерять, — прошептал он. — И что мне теперь делать с тобой, а? Зайчонок. Она ничего не ответила. Только смотрела. Тишина между ними трещала, как стекло. Он снова наклонился. Поцеловал жёстче. Длиннее. Как хотел всё это время. Как мечтал, когда сжимал кулаки в одиночестве, представляя её губы — и своё бешенство. Он целовал так, как будто мстил. Но не ей. Судьбе. Себе. Тому дню. Тому, что почти не успел. Её губы сначала были просто под ним. Пассивные. Мягкие. Но потом… Потом — она дрогнула. Секундная задержка — и она поцеловала в ответ. Слабо. Неуверенно. Как будто училась. Он это почувствовал. И всё, блядь, сорвалось. Он обхватил её лицо обеими руками. Держал — как будто не мог позволить даже миллиметра отдаления. Губами — вниз. В шею. На челюсть. К уху. Он дышал тяжело, неровно, горячо. Почти стонал. — Ты даже не представляешь, — шептал он ей на ухо, — как я хотел тебя убить. — А теперь хочу… — …всё. Рука скользнула к её шее. Он не сжал — только провёл большим пальцем по горлу. Медленно. Почти ласково. Она задохнулась. Не от страха. От того, как он смотрел. Как будто видел её насквозь. Как будто, тронув её горло, он управлял всем телом. Он склонился ниже. Поцеловал там, где пульс — яркий, уязвимый. Она вздрогнула. Её рука — на его шее. Пальцы слабые, но держат. Его рука — сверху. Закрывает её ладонь своей. Их дыхание — в унисон. Он медленно уложил её на спину. Не спеша. Не грубо. Но так, что у неё не осталось выбора. Теперь он был над ней. Тело тяжёлое, горячее, напряжённое. Он нависал — будто укрытие и наказание одновременно. — Ты моя, — выдохнул он. — Поняла? Она ничего не ответила. Но не отводила взгляда. Не пряталась. Не дрожала. Ждала. Рука — по её шее вниз. Скользнула по ключице, по плечу. Дальше. Ниже. Он вёл пальцами медленно. Слишком медленно. Как будто запоминал. Как будто считал каждый сантиметр, который чуть не потерял навсегда. Её грудь поднималась в лихорадочном ритме. Дыхание — рваное. Она сама не понимала, от чего горит: от жара, от поцелуев, от страха — или от того, что не хочет, чтобы он останавливался. Его пальцы легли на край свитера. Он остановился. Взгляд — прямо в глаза. Там не было вопроса. Не было просьбы. Но было… ожидание. Секунда. Другая. Её рука — всё ещё на его шее — чуть сжалась. Молча. Без слов. Он понял. И склонился ниже. Он смотрел на неё. Молча. Слишком долго. Она лежала под ним, дыхание — едва слышное, зрачки — расширены. Но не от страха. Он это знал. Чувствовал. Она не боялась. Не сейчас. Не его. Он скользнул рукой ниже. Остановился у края свитера. Медленно. Без рывков. Без принуждения. Ткань поднялась. Он оголил её живот. Никакого секса в этом движении — только тишина и… близость. Слишком настоящая. Он посмотрел на неё. Она не отводила взгляда. Пальцы всё ещё на его рубашке. Чуть сильнее вцепились. Но она не остановила. Он наклонился. Кожа под его губами — тёплая, живая, пахнущая ей. Он поцеловал живот. Один раз. Потом второй. Потом третий. Не спеша. Долго. Каждый поцелуй — как молитва. Как искупление. Как признание. Она вздрогнула. Едва. Её живот чуть дёрнулся от его дыхания. Но не отстранился. Не оттолкнул. Не убежал. Он провёл губами по коже. Лбом прижался к ней. Секунда — он просто дышал в неё. Потом поднялся. К её лицу. Поцеловал висок. Долго. Нежно. Но с таким напором, будто в этот поцелуй вложил все годы, когда ждал, искал, ненавидел, не забывал. Губы задержались там. Он вдыхал её запах. Как будто искал в ней своё спасение. — Я люблю тебя, — выдохнул он. — Сильно. Пауза. — Слишком сильно. Она затаила дыхание. Не ответила. Не отвернулась. Только смотрела. Он опустил лоб к её щеке. Голос стал ниже. Хриплее. Темнее. — Если бы я мог тебя ненавидеть… Я бы, наверное, спас себя. Не стал бы этим. Этим чудовищем, которое сломал тебе жизнь. Пауза. Он посмотрел ей в глаза. — Но ты, Элин, — сделала меня таким. — И ты знала, что делаешь. Она моргнула. Редко. Медленно. Никаких слёз. Только напряжение — под кожей. Как будто каждое слово врезалось внутрь. Он провёл пальцами по её лицу. Словно смотрел не глазами — а руками. Каждую черту. Каждую тень под глазами. Каждую искру, которая осталась после ада. — Я хотел бы простить. Хотел бы… забыть. Хотел бы отпустить тебя. — Но не могу. Губы — снова к её виску. Целует. Молча. Слишком долго. — Ты моя, — прошептал он. — Была. Есть. Будешь. Хоть ты этого и боялась. Хоть ты и сбежала. Хоть ты чуть не умерла. Но теперь — нет дороги назад. Он чуть отодвинулся. Глаза в глаза. — Я буду смотреть.За каждым твоим вдохом. Каждой дрожью. Каждым словом. Каждый раз, когда ты отвернёшь взгляд — я буду видеть, о чём ты молчишь. Он чуть наклонился к её губам. Но не поцеловал. Пока. — И если ты решишь умереть снова… — Я пойду с тобой. А потом вытащу тебя обратно. Снова. И снова. Он смотрел ей в глаза. — Потому что мне некуда деваться, Элин. Потому что ты создала меня. И теперь должна жить с этим. Он снова коснулся её лица. На этот раз — чуть мягче. Почти как раньше. Почти как… до всего. Она молчала. Не ответила. Но взгляд держала. И это было — достаточно.