Часть 7

Он молчал. Слишком долго. Тишина между ними снова натянулась, как проволока. Но он не спешил её рвать. Просто смотрел. На неё — как на нечто хрупкое и бесценное одновременно. Как на драгоценность, которой можно порезаться. Потом — медленно встал. Протянул руку. Не насильно — но так, что отказаться было… Невозможно. Она вложила пальцы в его ладонь. Он потянул. Поднял. Посадил на себя — прямо к себе на колени. Обернул пледом её плечи, как будто закрывал от сквозняка, которого не было. — Так, — сказал он тихо, но с той сталью в голосе, которую она уже узнавала. — Слушай внимательно. Она сжалась на его коленях, подтянула ноги. Села боком, укрывшись полностью. Как зверёк. Как свой, но всё ещё дикий. Он положил ладонь на её колено. Гладил. Не как мужчина — как кто-то, кто хочет убедиться: ты здесь. Ты цела. Ты не исчезнешь снова. — Ты будешь жить здесь, — спокойно. — У меня. Со мной. Пока не вылечишься. Пока не решишь, кто ты. Пока не вернёшься к жизни. Пауза. — У тебя будет всё. Свобода. Пространство. Двери — не заперты. Хочешь гулять — гуляй. Хочешь книги — купим. Хочешь молчать — молчи. Он сжал её колено чуть крепче. — Но если ты ещё раз... Ещё хотя бы один раз подумаешь о том, чтобы сбежать. Или умереть. — Я... Он не договорил. Просто выдохнул. Глубоко. Слишком тихо. Потом продолжил: — Я найду тебя. Как в прошлый раз. И не буду спасать. Просто лягу рядом. И мы сдохнем вместе. Потому что я не могу... больше... без тебя. Пауза. Она опустила голову. Не говорила. Прислонилась к его плечу. Потом — чуть ниже. Носом — в шею. Тепло. Тихо. Почти домашне. И прошептала: — Больной ублюдок. Он усмехнулся. Не возразил. Просто вдохнул её запах. Глубоко. Медленно. Как лекарство. Она осталась так. Несколько секунд. Потом добавила, почти весело: — Я тебя ненавижу. Он хмыкнул. Губы дёрнулись в улыбке. — Взаимно, зайчонок. Она чуть отстранилась. Посмотрела на него сбоку. Глаза были спокойными. Опустошёнными, но не мёртвыми. — Но если уж я умру, — сказала она, — то только у тебя на руках. Чтоб ты страдал. Он наклонился ближе. Губы — почти к уху. — О, поверь. Я уже. Она усмехнулась. Почти не дыша, потянулась вперёд — и поцеловала его в шею. Легко. Едва касаясь. Но с тем, что перевернуло внутри него всё. Он закрыл глаза. Рука сжалась на её бедре. И в этот момент — они оба знали: Это не конец. Это только начало. И теперь они — заперты друг в друге. Он не двигался. Вообще. Каждый её вдох — отдавался в его коже, в шее, в груди. Она лежала у него на плече. Носом — в его шею. Дышала. Тихо, сбивчиво. Но живая. Его рука всё ещё лежала на её колене. Он не шевелил ею. Только держал. А другой рукой… Он сжимал простынь. До побелевших костяшек. Как будто это могла спасти его от того, что хотелось сделать. Он обещал. Не тронуть. Пока она сама. Не касаться — если она не позволит. Но, сука, это было больно. Он чувствовал её дыхание. Её кожу. Её мягкость. Она доверилась. Села к нему. Прижалась. И всё, что он мог — это держать себя за горло изнутри. Он закрыл глаза. Вдохнул. Пальцы всё ещё стискивали ткань под ними, но… Вторая рука поднялась. Осторожно. Медленно. Нашла её волосы. Он не тянул. Не давил. Просто провёл пальцами. Один раз. Другой. Третий. Как будто гладил свою боль. Он знал, что она почти уснула. Дыхание выровнялось. Плечи обмякли. Её руки больше не держались за него. Просто лежали — как будто она позволила себе не бояться. Но он — не спал. Он смотрел в потолок. С ней на себе. С её телом на своём. С её дыханием в своём горле. Он боялся шевельнуться. Боялся думать. Потому что с каждым её выдохом хотел её всё больше. Он опустил лоб ей на макушку. Тихо прошептал: — Ты даже не представляешь, насколько сильно это… — насколько сильно ты. Но она не ответила. Она уже спала. Оставив его — в аду желания. Солнце било в лицо. Тупо, нахально, сквозь окна, будто оно имело право на утро. Она медленно пришла в себя. Тело ныло. Всё. Каждый миллиметр кожи, каждый сустав, даже веки. Руки на простыне. Голова в подушке. А его — не было. Тишина была давящей. Не пустой. Просто… одинокой. Она осталась одна. С собой. С телом, которое всё ещё помнило как он держал. Как сдерживал. Как не тронул. Хотя мог. Сперва она просто лежала. Потом медленно поднялась. Ноги коснулись пола — холодного, реального. В комнате был порядок. Какой-то странный, мужской, хаотичный, но не грязный. На тумбочке — стакан воды. Чистая футболка. И… Отсутствие двери в ванную. Она вспомнила. Топор. Его взгляд. Как он сломал преграду, а не её. Она пошла. Осторожно. Тело отзывалось болью, но не страшной. Скорее… живой. В ванной было всё. Полотенца, гели, даже расчёска. Он… оставил это всё? Она посмотрела в зеркало. Лицо — мятая простыня. Глаза — как будто выплыли из сна и не хотят обратно. Она умылась. Долго. Холодной водой. Потом нашла щётку. Новую. И пасту. Начала чистить зубы. И тут — щелчок Открылась дверь в комнату. Он вошёл. Спокойно. Без лишнего шума. Но, не увидев её, сразу позвал: — Ты здесь? Она пробормотала что-то невнятное — С пастой во рту, щёткой в руке. Типа “мфгхтут”. Он повернулся на голос. Пошёл к ванной. И в этот момент — она вышла. И он… Остановился. Маленькая. Только проснувшаяся. В его футболке. С пеной у губ. С щёткой в руке. С глазами, в которых всё ещё ночь, но уже немного утро. Он просто смотрел. Молча. Без слов. Без маски. В этот момент она была — Не “жертва”. Не “пленница”. Не “та, кого он искал”. Она была… Живой. Настоящей. Простой. И это — ударило сильнее любого крика. Она хмыкнула, сквозь пасту. Типа “чего уставился”. Он всё ещё молчал. Подошёл ближе. Взял её за щёку — двумя пальцами. Осторожно. Тепло. С нежностью, которой она не ожидала. Провёл большим пальцем по её щеке. Убрал пасту. Сказал тихо: — Ты самая красивая с щёткой в зубах. Она фыркнула. Отошла, пробормотала что-то типа "отвали". И вернулась обратно в ванную — дополоскать рот. А он остался стоять в проёме. Смотрел ей вслед. Смотрел, как она уже часть этого дома. Часть его утра. Часть его ада. И вдруг понял, что не хочет её терять. Не просто как одержимость. А как рутину. Как утро с запахом её кожи. Как зубную пасту на её губах. Она вышла из ванной, уже без щётки. Умытая, чуть посвежевшая, но всё равно уставшая. На ней была только его футболка. Он остался стоять в проёме. Она — мимо. Не смотрела. Не касалась. Просто шла. И тогда он заметил. Шрамы. Не один. Не случайный. Системные. Старые. Свежие. Молчаливые. По бёдрам. По бокам. Один — по ребру. Цепочка белых линий на внутренней стороне руки. Тонкие. Тихие. Громче любого крика. Он не шелохнулся. Просто смотрел, как она идёт. Спина прямая. Плечи — немного напряжены. Но шаг уверенный. Как будто она привыкла, что на неё смотрят. И ничего не спрашивают. Она подошла к окну. Опёрлась ладонями о подоконник. Ноги чуть разошлись, футболка натянулась по спине. Тонкая, почти прозрачная на утреннем свете. Он пошёл за ней. Медленно. Не как хищник. Как человек, который видел что-то, чего не должен был — и не мог отвести взгляд. Подошёл вплотную. Положил руки на её талию. Медленно. Без слов. Она не дёрнулась. Он наклонился. Собрал её волосы — все — и перекинул через одно плечо. Обнажив шею. Белую. Синеватую от вен. Чистую. Хрупкую. Живую. Он прижался лбом к её затылку. Глубоко выдохнул. Потом — медленно скользнул губами по шее. Не как соблазн. Как… почтение. Один поцелуй. Один вдох. Один "ты ещё здесь, и я это чувствую." Она стояла, не шевелясь. Дышала медленно. Но не отвернулась. Не сжалась. Приняла. Он обнял крепче. Руки сомкнулись на животе. Одна — под грудью. Вторая — ниже, на бедре. Он смотрел в окно поверх её плеча. Лес. Мгла. Мёртвая тишина за стеклом. Но она была тёплой. И его. — Зайчонок, — прошептал он, едва касаясь кожей её уха. Она не ответила. Просто расслабилась чуть-чуть. Ненамного. Но он почувствовал это. Почувствовал, как она медленно… оттаивает. Они стояли так, не шевелясь. Её ладонь легла поверх его руки — та, что лежала на животе. Пальцы тонкие, холодные. Он накрыл их своими. Она смотрела в окно. Там всё ещё был лес. Никаких людей. Никакой дороги. Только туман. И одиночество. Но сейчас — не одно. Он уткнулся носом в её шею. Почти не дышал. Слишком близко. — Что ты хочешь на завтрак? — тихо. Она замерла. — У меня есть выбор? Он кивнул. — Всё, что захочешь. Пауза. Она чуть помедлила. Потом, будто проверяя: — Хочу лапшу. Кисло-сладкую. И огурцы. Острые. С кунжутом. Он усмехнулся. — Принято. Она чуть повернула голову. Он поймал этот полувзгляд. Не дразнящий. Не испуганный. Просто… странный. — Скоро всё будет, — сказал он спокойно. Потом чуть отступил — и развернул её. Ловко. Уверенно. Посадил на подоконник. Так, чтобы она смотрела на него сверху вниз. Чтобы солнце било ей в глаза. Чтобы его руки были на её бёдрах, а её — по-прежнему на его. Он чуть отогнул край футболки с плеча. Оголил. Целовал мягко. Не как любовник. Как… человек, который наконец дотянулся до чего-то святого. — Где ты хочешь есть? — прошептал он, не отрываясь от кожи. Она смотрела на него странно. Так, как будто не верила ни одному слову. Ни в выбор. Ни в завтрак. Ни в поцелуй. — У меня правда есть выбор? — прошептала она. Он поднял глаза. Улыбнулся. Не нагло. Не зло. По-настоящему. — У тебя теперь есть всё. Он медленно отстранился. Отошёл. И вышел. Тихо. Не хлопнул дверью. Не сказал "жди". Она осталась сидеть на подоконнике. Голое плечо. Солнечный свет. Лес за окном. Потом — медленно сползла вниз. Прошла к кровати. Села. И впервые за долгое время не чувствовала себя пленницей. Просто… Той, кто осталась. Она сидела на краю кровати, ноги под себя. Мир был… тихий. Слишком тихий. Как будто ждал, пока она ошибётся. Она встала. Медленно. Каждое движение — будто пробный шаг по тонкому льду. Как будто он мог снова стать кем-то другим. Как будто всё хорошее было приманкой. Она подошла к двери. Взялась за ручку. Открыла. Осторожно, чтобы не скрипнула. Тишина. Запахи. Что-то тёплое, острое, знакомое. Он готовит. Шорох ножа по доске. Звук сковородки. Крышка. Мягкий гул вытяжки. И снова — этот запах. Кисло-сладкий. Мясо. Овощи. Соус. Живое. Она шагнула в коридор. Босиком. Почти не дыша. И шла — на запах. По звуку. Инстинктивно. Как зверёк в лесу. Кухня нашлась сама. Он стоял у плиты. Спина прямая. Рубашка мятая. Рукава закатаны. Он не повернулся. Не подал виду, что услышал её. Она замерла у порога. Немного растерянная. Рука всё ещё на дверном косяке. — …Можно? — спросила она тихо. Он обернулся. На его лице — ничего резкого. Просто взгляд. И кивок. — Иди сюда. Она подошла. Он чуть отступил от плиты. Рука легла ей на талию. Не сильно. Не властно. Просто чтобы она знала: ты тут. Ты своя. — Попробуй, — сказал он. Он зачерпнул ложкой — и поднёс к её губам. Она чуть замешкалась, но всё же попробовала. Во рту — горячее. Сладко-острое. Лапша. Овощи. Мясо. Он смотрел, как она жуёт. — Нужно соли, — сказала она чуть тише, чем собиралась. Он кивнул. — Согласен. И уже отворачиваясь обратно к плите, не убрал руку с её талии. Он накрыл на стол. Не спрашивая — просто сделал. Она села, чуть опустив плечи. Лапша. Как просила. Овощи. Мясо. Кофе. И... хлеб. Просто так. Потому что он, видимо, помнил, как она его ела вчера — неуверенно, как воробей крошки. Он сел напротив. Спокойно. Сложил руки. Потом включил телевизор. Фоновый шум. Смех. Новости. Реклама. Обычный утренний эфир. Пугающе нормальный. Она подняла глаза — и на секунду задержалась на экране. На людях. На ярком свете. На словах ведущей, которую никогда раньше не слышала. На всём этом — обычном. Всё такое привычное: телевизор, горячая еда, кофе… но сейчас это всё — весит больше золота. Он пил кофе. Не ел. Просто наблюдал. Иногда. Замирая, когда она делала глоток воды. Или когда засовывала в рот очередную вилку лапши. Он что-то читал в её лице. Каждое движение. Каждый взгляд. Она ела медленно, но спокойно. Не торопясь. Тело расслабилось. Челюсть не дрожала. Впервые — еда не пахла страхом. Но она не доела. Просто отложила вилку, немного склонив голову. Не каприз — не могла больше. Хватило. Он встал. Не говоря ни слова. Забрал её тарелку. Свою чашку. Отключил телевизор. Она хотела подняться, помочь. Поставила руки на стол. Он посмотрел на неё строго, но спокойно. — Не надо. Спокойно. Даже мягко. Но с той самой гранью: не спорь. Она осталась сидеть. Тихо. Наблюдая, как он моет посуду. Какой-то частью себя — всё ещё не веря. Он стоял на кухне, спиной к ней. Что-то делал. Мешал, помешивал. Варил. Ей было скучно. Просто тихо скучно. Она встала. Прошла медленно. Заглянула — Он не обернулся. И всё равно чувствовал её. Она подошла ближе. Оперлась спиной о край столешницы, рядом с плитой. Скрестила руки. Смотрела. Он повернулся спустя пару секунд. Они встретились глазами. Он замер. Такая маленькая. Такая... сладкая. Хочется… Хочется слишком много. Он сделал шаг вперёд. Поставил руки по обе стороны от её тела, прижав её к столешнице. Молча. Двигаясь медленно, почти лениво. Но внутри — всё кипело. Она не отпрянула. Смотрела прямо. Молча. Сдержанно. Даже немного вызывающе. Он склонил голову чуть ниже. И вдруг — Она улыбнулась. Маленькое движение губ, почти незаметное. Потом медленно подняла руку… И убрала пену с его губ. Остаток кофе. Или сливок. Что-то совсем мелкое. Но прикосновение — было громче слов. Громче крика. Он замер. Смотрел на неё в упор. Глубоко. Осторожно. Она снова чуть улыбнулась. Спокойно. Без страха. И он… Он тоже улыбнулся. Криво. Грязно. Так, как умеет только он. А потом — одной рукой взял её лицо, пальцами обхватил скулы, и поцеловал. Сильно. Резко. Не дожидаясь. Она вздрогнула — но не оттолкнула. Сначала просто замерла. Потом… ответила. Её губы были мягче. Слаще. Нежнее. Она не была такой, как он. Но не отступала. Он будто сложился пополам, наклоняясь к ней — слишком низко, слишком близко. Жадно. Глубже. Она положила руки ему на грудь — не отталкивая. Просто была. И он понимал: если продолжит — не остановится. Но пока… пока — это было. Он всё ещё держал её лицо в ладонях. Слишком сильно. Слишком голодно. Ему было мало. Поцелуй закончился. Но он не мог отпустить. Губы всё ещё почти касались её — Он снова наклонился, ближе, тянулся к ней, как будто дышать не может иначе. — Ещё... — выдохнул он, почти неслышно. Она чуть подалась назад. Мягко. Без испуга. Без протеста. Но сдержанно. Хватит. Он замер. Чёлка упала ему на лоб, закрывая глаза. Она смотрела на него. Молча. Потом подняла руку — и аккуратно убрала волосы с его лба. Медленно. Почти нежно. Он улыбнулся. Криво. — Не думал, что ты умеешь быть такой... — он не закончил. — Какой? — спросила она спокойно. — Доброй, — хрипло сказал он. Она хотела что-то сказать в ответ — но звук перебил телевизор. Голос ведущего. Громкий. Чёткий. — "...вчера вечером произошло крупное ДТП на шоссе Ханым в направлении Инчхона. Четыре автомобиля, включая грузовик и минивэн, — жертв много, среди них..." Они оба повернули головы. Он остался стоять рядом, одной рукой всё ещё упираясь в столешницу. — "...на месте погибли пятеро. Среди них: Кан Джихун, Пэк Ёнсу, Ли Чэми, Сон Элин, Чон Ёнхо..." Сон Элин. Он вздрогнул. Она обернулась к нему. Глаза расширились. Он резко отступил. Молча. Словно его ударили. Словно услышал приговор. Потянулся к пульту. Выключил. Тишина. Она всё ещё стояла у стены. Он — на шаг дальше, но смотрел на неё. Она стояла. Замерла. Словно удар пришёл не по телевизору — а по ней. В грудь. Он стоял молча. Ни слова. Словно не знал, что сказать. Словно забыл, как говорить. Как дышать. — Это я? — её голос был дрожащим. — Сон Элин... это я? Он не ответил. Она шагнула ближе. В глазах — тревога. Не гнев. Страх. Словно боялась, что он скажет "да". — Скажи... ты... ты инсценировал мою смерть?