Часть 21

Элин сидела на диване в гостиной, ноги поджаты под себя, чашка с чаем остывала в руках. Обеденное солнце пробивалось через шторы, но ей было всё равно — внутри всё сжималось от какой-то странной тяжести. Последние дни она чувствовала себя... не так. Аппетит пропал напрочь: даже любимый кофе утром вызывал тошноту, а еда казалась пресной и ненужной. В животе — постоянная тяжесть, иногда лёгкие тянущие боли внизу, как будто всё внутри перестраивалось. "Если скажу сейчас — он запаникует", — подумала она, глядя в окно. Минхо был в душе после утренней тренировки, вода шумела за закрытой дверью. Лучше потом, когда успокоится. Или когда сама поймёт наверняка. Она взяла телефон, чтобы отвлечься, но пальцы сами набрали запрос: "потеря аппетита, боли в животе, тяжесть, тошнота". Интернет выдал кучу вариантов — от банального гастрита и стресса до аппендицита, язвы и... беременности. Список симптомов: задержка месячных, усталость, чувствительность груди, лёгкие спазмы внизу живота от имплантации. Глаза Элин расширились. Блять. Месячные... их не было уже недели три, может четыре. Она не следила — с Минхо они трахались как сумасшедшие, вчера, позавчера, всю неделю после той "драки" у стены. Сосчитать, когда в последний раз предохранялись? Пиздец, это невозможно. Телефон бредит. И она тоже. Она отложила мобильный на столик, уставилась в пустоту. Хотела ребёнка? Да, хотела. Когда-нибудь. В мечтах — да, представить маленького Минхо с его глазами и её упрямством. Но не сейчас. Не когда он всё ещё в этом дерьме по уши, с синяками и ночными выездами. Не когда она сама боится, что однажды он не вернётся. Вдруг — крепкие руки легли ей на горло сзади. Не сильно, но уверенно — пальцы обхватили шею, большой палец провёл по пульсу. Она вздрогнула, но сразу узнала: его запах, свежий после душа, с ноткой геля и чего-то металлического, вечного. Минхо повернул её голову на себя, наклонился через спинку дивана и чмокнул в губы — глубоко, влажно, с лёгким прикусом нижней губы. — Что такая задумчивая, лиса? — пробормотал он, голос низкий, ещё хриплый от воды. Волосы мокрые, капли падали на её плечо. На нём только полотенце на бёдрах, кожа горячая. Элин попыталась взять себя в руки. Улыбнулась — как смогла, прижалась щекой к его ладони. — Ничего. Просто... устала немного. Он прищурился. Всегда чуял, когда она врёт. Пальцы на горле сжались чуть сильнее — не больно, но предупреждающе. — Врёшь плохо. Что случилось? Она проглотила. Сердце колотилось. Нет, не сейчас. Он только расслабился после тех дней, когда был на грани. — Потом расскажу. Правда. Давай поедим сначала? Минхо помолчал, глядя на неё сверху вниз. Потом фыркнул, отпустил шею и перелез через спинку дивана — сел рядом, притянул её к себе на колени боком. Полотенце чуть сдвинулось, но ему было похуй. — Ты не ела с утра. Я вижу. Элин уткнулась носом в его шею, вдохнула глубоко. Его кожа — как всегда, спасение. — Не хочу. Тошнит немного. Он замер. Рука на её талии сжалась. — Тошнит? С чего? — Не знаю... Может, отравилось что-то вчера. Минхо смотрел на неё каменным взглядом — тем самым, который раньше заставлял её ноги подкашиваться, а сердце биться как сумасшедшее. Глаза тёмные, непроницаемые, как у волка перед прыжком. Он не моргал, просто буравил её насквозь, и Элин почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она усмехнулась, пытаясь разрядить воздух, и откинулась назад, уткнувшись в его шею. — Этот твой взгляд давно на меня не работает, котёнок. Расслабься. Он молчал. Долго. Рука на её талии не ослабла, наоборот — пальцы впились чуть сильнее, как будто держал за якорь. Элин почувствовала, как его дыхание стало ровнее, но внутри него явно бушевала буря. — Правда, всё нормально, — добавила она быстро, поднимая голову и глядя ему в глаза. — Вот сейчас поедим, и всё будет как раньше. Обещаю. Минхо выдохнул сквозь зубы — резко, как будто сдерживал ругательство. Потом кивнул, коротко и резко. — Пойдём кушать. Он встал первым, протянул руку, помогая ей подняться. Элин пошла за ним на кухню, чувствуя его спину — напряжённую, как струна. Он всегда так: когда злится или беспокоится, становится ещё более собранным, опасным. Обед прошёл в молчании. Минхо нажарил яичницу с беконом — её любимое, когда всё было нормально. Поставил перед ней тарелку, налил сок. Сам сел напротив, не отводя взгляда ни на секунду. Элин ковыряла вилкой, заставляя себя проглатывать кусочки. Желудок воротило, тошнота подкатывала волнами, но она улыбалась, жевала, делала вид, что всё охуенно. — Вкусно? — спросил он наконец, голос низкий, без эмоций. — Мм, супер, — соврала она, запихивая очередной кусок. Он наблюдал. Просто сидел, ел медленно и смотрел. Как будто изучал каждое её движение, каждую гримасу. Элин чувствовала себя под прицелом — его глаза жгли кожу, и она знала: он видит всё. Видит, что она едва глотает, что рука слегка дрожит, что она избегает его взгляда. Наконец, тарелка опустела наполовину — больше она не осилила. Элин отодвинула её, вытерла рот салфеткой. — Помой посуду, ладно? А я выйду погуляю. Свежий воздух нужен. Минхо замер с вилкой в руке. Поднял бровь. — Я с тобой. — Нет, — отрезала она слишком быстро, потом смягчила голос. — У меня... женские дела. Нужно в аптеку. Одна схожу, нормально? Он помолчал, глядя на неё. Элин видела, как в его голове крутятся шестерёнки — он взвешивал, прикидывал, подозревал. Наконец, кивнул — еле заметно. — Иди. Но недолго. Она улыбнулась, чмокнула его в щёку — быстро, чтобы не затянул в объятия — и выскользнула из квартиры. Дверь захлопнулась, и Элин выдохнула только в лифте. Сердце колотилось как бешеное. "Женские дела" — дешёвый отмаз, но сработал. Пока. На улице воздух был прохладный, декабрьский, но ей было жарко от нервов. Она шла быстро, к ближайшей аптеке — той, что в двух кварталах. Нужно купить тест. Два. На всякий. Узнать наверняка, прежде чем сказать ему. Потому что если да... блять, если да, то он взорвётся. Не от радости — сначала от шока, от страха. Его жизнь — это синяки, ножи, ночные звонки и кровь на руках. Ребёнок? В этом аду? Но Элин знала: он следит. Всегда следит. Когда она врала про "прогулку одну", когда уходила "к подруге". У него везде глаза — парни из его "команды", камеры, или просто он сам в тени. Она оглянулась — никого. Но кожей чувствовала: он где-то рядом. Наблюдает. Ждёт, когда она сломается и расскажет. В аптеке она взяла тест, спрятала в сумку, вышла. Сердце стучало: "Домой? Или сразу сделать здесь, в туалете?" Нет, домой. Нужно одной. Но когда повернула за угол, телефон вибрировал. Сообщение от него: "Лиса, ты где? Долго." Элин замерла. Пиздец. Он знает. Или догадывается. Она набрала ответ: "Иду назад. Скоро." Но внутри всё сжалось. Вечер обещал быть взрывным. Он не отпустит просто так. Прижмёт к стене — буквально — и вытрясет правду. Элин вошла в квартиру, и дверь за ней захлопнулась с тихим щелчком. Или... не захлопнулась? Она моргнула — дверь открылась как-то слишком легко, будто кто-то придержал её снаружи. Но в коридоре было пусто. Только запах его одеколона витал в воздухе, густой, знакомый, от которого всегда мурашки по коже. Она прошла в гостиную. Минхо сидел на диване, в телефоне, ноги расставлены широко, как король на троне. Голова слегка наклонена, пальцы лениво скроллят экран. Но Элин знала: он не читает ничего. Он ждёт. — Купила, что нужно? — спросил он спокойно, не поднимая глаз. Голос низкий, ровный, но в нём сквозила та самая сталь, от которой у неё всегда подгибались колени. Элин замерла в дверях. Сумка с тестом жгла руку сквозь ткань. — Да. Всё нормально. Она прошла мимо, не глядя на него, прямо в спальню. Сердце колотилось так, что в ушах звенело. "Кто-то обещал не следить за мной", — хотела сказать она, но язык прилип к нёбу. Вместо этого вырвалось: — Кто то же обещал не следить. Минхо поднял голову. Усмехнулся уголком рта — той хищной улыбкой, которая говорила: "Маленькая лгунья". — Я и не следил. Просто... дверь была открыта. Пиздец. Он был там. Конечно, был. Элин не ответила. Захлопнула дверь спальни, прошла в ванную и заперлась. Руки дрожали, когда доставала коробку из сумки. "Боже, если ты есть, хоть бы не это. Пожалуйста. Я ещё не готова. Не такая старая, чтобы вытирать сопли какому-то мелкому. Не сейчас. Не с ним. Не в этом аду." Она повторяла это раз двадцать, как мантру. Положила тест на раковину, отвернулась. Ждала. Минуты тянулись как часы. В голове крутилось: плюсы и минусы. Плюсы — Минхо как-то обмолвился однажды, после секса, когда они лежали в поту и он гладил её живот лениво: "Хотел бы дочь. Чтоб как ты — упрямая, с характером. Чтоб я её учил драться." Значит, хочет. Или хотел бы. Минусы — его жизнь. Кровь, ножи, ночи в разъездах. Ребёнок в этом? Он сойдёт с ума от страха. А если не хочет? Если скажет "избавься"? Блять, нет. Она не сможет. Элин шлёпнула себя по лбу. "Идиотка. Никто ещё не сказал, что ты беременна. Может, просто задержка от стресса." Она повернулась. Взяла тест дрожащими пальцами. Две полоски. Чёткие. Яркие. Контрольная и вторая — одинаково насыщенные, как будто кричали: "Да, сука, ты влипла." Мир на секунду остановился. Элин уставилась на них, как шестнадцатилетка, которая трахнулась без резины в порыве и теперь паникует: "Как? Когда? Блять, как сказать родителям? Как сказать ему?" Растерянность накрыла волной — ноги подкосились, она села на край ванны. "Я? Мама? Когда я успела вырасти настолько, чтоб носить внутри себя... это? Маленького человека? От него?" А потом... улыбка. Тихая, неожиданная. Тёплая. Она прижала ладонь к животу — плоскому ещё, но уже не своему. "Засранец Минхо. Ты меня в это втянул. Твоя вина. Твои эти ночи, когда ты меня до потери пульса..." Внутри что-то шевельнулось — не ребёнок, конечно, рано, но ощущение. Радость? Страх? Всё вместе. Дверь в ванную вдруг дёрнулась. Ручка повернулась. — Элин, — голос Минхо за дверью, низкий, требовательный. — Открывай. Она вздрогнула. Тест всё ещё в руке. — Подожди... — Нет. Открывай. Сейчас. Тон не терпел возражений. Он всегда такой — когда чует кровь, чует ложь. Элин знала: если не открыть, он выломает. Медленно встала, спрятала тест за спину. Открыла дверь. Минхо стоял в проёме, высокий, плечи заполняли весь дверной косяк. Глаза тёмные, буравят насквозь. Он шагнул внутрь, закрыл дверь за собой ногой. Запер. — Что ты купила в аптеке, лиса? — спросил тихо, но в голосе — угроза. Рука поднялась, пальцы коснулись её подбородка, заставили поднять голову. — И почему прячешься? Элин сглотнула. Сердце стучало как бешеное. Он был близко — слишком близко, его тепло, его запах. Она чувствовала, как его большой палец гладит её нижнюю губу. — Минхо... — Правду. Сейчас. Его вторая рука скользнула по её талии, прижал к себе резко. Доминируя. Всегда так — берёт контроль, когда она пытается выкрутиться. Тест жёг ладонь за спиной. Ещё секунда — и она сломается. Элин смотрела в его глаза — тёмные, непроницаемые, как бездонные колодцы, в которые она падала уже сотни раз. Он был так близко, что она чувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань своей кофты, биение его пульса под кожей на шее. Пальцы на её подбородке не отпускали, большой палец всё так же лениво тёр нижнюю губу, но в этом движении была не нежность — это был допрос без слов. Она вдруг улыбнулась. Тихо, почти нежно, хотя внутри всё ещё бушевала буря из страха и странной, неожиданной радости. Улыбка вышла кривоватой, но настоящей. — Ты думаешь, я тебе изменяю? — спросила она тихо, с лёгкой насмешкой в голосе. — Или что я купила какие-то таблетки, чтоб от тебя сбежать? Или, может, язву лечу втихаря? Минхо не моргнул. Ни один мускул на лице не дрогнул. Он просто смотрел — тем самым взглядом, который раньше заставлял врагов ссаться от страха, а её — таять в постели. Молчание было тяжёлым, густым, как дым от сигареты, которую он иногда курил после особенно жёстких ночей. Никакого удивления, никакого облегчения — только сталь и ожидание. И в этот момент Элин поняла: он правда не догадывается. Ни малейшего намёка. Его мозг крутил варианты — болезнь, ложь, предательство, может, даже что-то связанное с его миром, с его врагами. Но не это. Не ребёнок. Не их ребёнок. Она выдохнула — глубоко, медленно, как будто сбрасывала с плеч тонну кирпичей. Страх отступил чуть-чуть, уступая место чему-то тёплому и решительному. Ладонь Минхо всё ещё лежала на её лице. Элин мягко взяла его за запястье — не оттолкнула, а просто отвела руку вниз, разжала его пальцы. Его кожа была горячей, чуть шершавой от мозолей. Она повернула его ладонь вверх и, не отводя глаз от его лица, положила тест прямо в центр. Две полоски смотрели вверх — яркие, безапелляционные. Секунда. Две. Три. Минхо опустил взгляд. Медленно. Сначала на тест, потом снова на неё. Брови его даже не дрогнули — лицо оставалось каменным, но Элин увидела, как в глубине зрачков что-то шевельнулось. Сначала — непонимание. Потом — осознание. Оно пришло не взрывом, а медленно, как прилив: глаза чуть расширились, челюсть напряглась, дыхание стало глубже. Он не сказал ни слова. Просто стоял и смотрел на тест в своей руке, будто это была граната с выдернутой чекой. Элин ждала. Сердце колотилось так, что казалось, он слышит. Она не знала, что будет дальше — крик, молчание, объятия, или он просто выйдет и хлопнет дверью. Но внутри неё уже росло что-то твёрдое: что бы он ни сказал, она останется. Это их. Их обоих. Наконец Минхо поднял глаза. В них было всё — шок, страх, что-то дикое и первобытное, и ещё... тепло? Еле заметное, но оно было. Он сглотнул. Голос вышел хриплым, почти шёпотом: — Это... правда? Элин кивнула. Улыбка вернулась — теперь уже спокойная, уверенная. — Правда, котёнок. Ты меня уделал. Поздравляю. Минхо всё ещё держал тест, пальцы сжались чуть сильнее — не сломал, но держал крепко, как будто боялся, что это исчезнет. Потом медленно, очень медленно шагнул вперёд, прижал её к себе — не грубо, а осторожно, одной рукой обхватив за талию, второй всё ещё сжимая тест между ними. Его лоб упёрся в её. Дыхание горячее, прерывистое. — Блять, Элин... — выдохнул он наконец. Голос дрогнул — совсем чуть-чуть, но она услышала. — Ты... мы... Он замолчал. Просто стоял и дышал, прижимая её всё сильнее, как будто боялся отпустить. Элин почувствовала, как его рука скользнула вниз, легла на её живот — ладонь широкая, горячая, почти трепетная. — Наш? — спросил он тихо, почти недоверчиво. — Наш, — подтвердила она, прикрывая его руку своей. — Твой малыш уже тут живёт. И тошнит меня от твоей яичницы, между прочим. Минхо фыркнул — коротко, но в этом звуке было облегчение. Он отстранился чуть-чуть, посмотрел на неё сверху вниз — глаза всё ещё тёмные, но теперь в них горело что-то новое. Защита. Ярость. Нежность. Всё вместе. — Я тебя убью, если ещё раз соврёшь и уйдёшь одна в аптеку, — прорычал он, но в голосе не было злости — только обещание. — И никаких больше ночных выездов для меня. Пока... пока не родится. Элин рассмеялась — тихо, сквозь слёзы, которые вдруг подкатили к глазам. — Ты серьёзно собрался стать примерным папашей? Он не улыбнулся — но уголок рта дёрнулся. — Я серьёзно собрался не дать никому к вам двоим даже приблизиться. Потом наклонился и поцеловал её — медленно, глубоко, как будто запечатывал обещание. Руки на её талии и животе не отпускали ни на секунду. Поцелуй длился долго — не страстный, как обычно, а какой-то осторожный, почти благоговейный. Минхо отстранился первым, но не отпустил: ладонь всё так же лежала на её животе, будто он уже охранял то, что там росло. Глаза его были тёмными, но в них теперь горело что-то новое, необузданное. Вдруг он сделал шаг назад. Элин моргнула — не успела понять, что происходит, как Минхо опустился перед ней на одно колено. Прямо на кафель ванной, не думая о том, что пол холодный и жёсткий. Она замерла. Глаза расширились, рот приоткрылся от шока. — Минхо, ты что... — прошептала она, инстинктивно делая полшага назад. В голове мелькнуло абсурдное: «Он что, предложение делает? Сейчас? Вот так, в полотенце и с тестом на беременность в руке?» Но он не дал ей отойти. Руки мгновенно обвили её бёдра, притянули ближе. Голова его легла ей на живот — прямо туда, где под кожей уже жил их ребёнок. Он прижался щекой, крепко, как будто боялся, что всё это мираж и сейчас исчезнет. Элин опешила окончательно. Хотела поднять его — пальцы уже потянулись к его плечам, — но он не шевельнулся. Только обнял сильнее, пальцы впились в ткань её джинсов сзади, словно держался за якорь в шторме. — Минхо... вставай, — тихо сказала она, голос дрогнул. — Пол холодный, дурак ты мой. Он не ответил. Дыхание его было горячим даже сквозь кофту. Она почувствовала, как он сглотнул — тяжело, будто ком в горле стоял. И тогда поняла: это не предложение. Это что-то глубже. Он не верил. Не мог поверить, что у него — у него, с его руками в крови, с его прошлым, с его ночью вместо дня — может быть семья. Настоящая. С ребёнком. С ней. Элин вздохнула, сдалась. Пальцы её сами собой запутались в его ещё влажных волосах — мягких, чуть вьющихся на концах. Она гладила его голову медленно, успокаивающе, как будто это он сейчас нуждался в утешении, а не она. Минхо прижался ещё крепче. Губы его почти касались живота, когда он прохрипел — тихо, надломленно, будто слова рвались из груди. — Дочь... Будет папина дочь. Голос был хриплый, низкий, с той самой вибрацией, от которой у неё всегда мурашки по спине. Но сейчас в нём было что-то другое — трепет, почти благоговение. Элин не смогла удержаться — усмехнулась, тихо, тепло. — А если сын? — спросила она, слегка дёргая его за прядь волос. — Что тогда, котёнок? Отдашь меня с сыном конкурентам? Минхо замер на секунду. Потом медленно поднял голову — всё ещё стоя на колене — и посмотрел на неё снизу вверх. Глаза горели. Тёмные. Упрямые. С той самой волчьей уверенностью. — Нет, — отрезал он тихо, но твёрдо. — Это дочь. Я знаю. Уголок его рта дёрнулся в едва заметной улыбке — хищной, но нежной одновременно. — Папина дочь. С твоими глазами. С твоим характером. Чтоб я её на руках носил. Чтоб учила меня жить по-новому. И чтоб никто, слышишь, никто к ней даже не подумал подойти неправильно. Он снова прижался щекой к её животу, закрыл глаза. — Как тебе идея, лиса? Элин смотрела на него сверху вниз — на этого большого, опасного мужчину, который сейчас стоял перед ней на коленях, как перед алтарём. Сердце сжалось сладко, до боли. Она нагнулась чуть-чуть, поцеловала его в макушку. — Идея охеренная, — прошептала она ему в волосы. — Но если будет сын — ты его тоже будешь так же обнимать. Договорились? Минхо фыркнул тихо, но не спорил. Просто обнял её ещё крепче, будто уже сейчас обещал всему миру: это его. Его женщина. Его ребёнок. Его семья. И впервые за все годы он почувствовал, что может быть не только волком. А ещё — отцом.