Непарная игра (1)

***

      — Боже, ты все делаешь не так! — Голос Амано, острый и звонкий, резко разрезал послеобеденную тишину пустого класса. Звук застыл в неподвижном воздухе, напоённом запахом мела, старой древесины и сладковатым ароматом, исходящим от нее же.       Парень, сидящий перед ней, даже не вздрогнул на ее замечание. Его реакция была настолько минимальной, что ее можно было вовсе не заметить. Было лишь едва уловимое замирание карандаша в воздухе, всего на миг задержавшегося перед тем, как поставить точку в конце логически структурированного предложения. Грифель издал тихий, но отчетливый щелчок о бумагу небольшого карманного блокнота, который тот всегда брал с собой. Кей сидел откинувшись на спинку старого школьного стула, его безупречно выглаженная форма даже в такой небрежной позе не образовывала ни единой лишней складочки. Одна нога была вытянута вперед, другая же лежала сверху. Такой крест под соседней партой, как граница его личного и тщательно, хоть и не всегда успешно, охраняемого пространства. Линия от бедра до кончика лакированного ботинка казалась не столько изящной, сколько непреклонной.       Свет падал косым лучом, и в нем его светлые волосы казались не просто блондинистыми, они отливали мягким, почти белым сиянием луны. Каждая непослушная прядь, что выбивалась из общей сдержанности, ловила солнечный свет и превращала его в живой контраст с его каменной маской на лице. Блики играли на его очках, скрывая глаза и превращая стекла в слепящие зеркальные щиты. Длинные пальцы продолжали равномерно и методично водить карандашом, где в идеальных строчках уже выстраивались колонки их будущей газеты.       — Твой процесс, — начал он, и его голос прозвучал не просто низко, а глухо, будто доносился из глубины его раздражения, — это олицетворение хаотичного перевозбуждения. Наш проект, если ты вдруг забыла, нуждается в структуре. — Цукишима, наконец, поднял глаза, встретив ее горящий взгляд через призму своих ледяных линз. Уголок его рта дрогнул в едва уловимой гримасе, больше похожей на усмешку скелета, чем улыбку. — Именно поэтому, по всем законам элементарного здравого смысла, ты ошибаешься.       — Ошибаюсь?! — Ее голос вырвался, как пар из перегретого котла, звонко и обжигающе. Казалось, само пространство внутри класса содрогнулось от этого звука. Девушка вспыхнула. На этот раз не постепенно, а мгновенно. Яркий румянец залил ее щеки, распространяясь до кончиков ушей. Она вскочила со стула, и ее фигура, миниатюрная и легкая, задвигалась резко и порывисто вокруг парня. Каждое движение было отточенным жестом: от взмаха тонкой, изящной кисти, указывающей на свой эскиз, до поворота плеча, за которым следовал взметнувшийся шлейф запаха — легкий аромат персика. Ее пальцы не просто тыкали в бумагу, они вонзались, подчеркивая каждый слог и будто высекая слова прямо в воздухе.       — Ты предлагаешь сделать заголовок из печатных, бездушных букв! — Выпалила она и ее голос, обычно звонкий или насмешливый, теперь вибрировал опасными тонами возмущения. — Это же похоже на официальное уведомление городского совета о повышении платы за канализацию! Сухой кусок бумаги, который все наверняка тут же выбросят! Нужна динамика! Нужна жизнь!        С последним словом она с силой, в которой была ее хрупкая ярость, указала прямо в центр своего эскиза, лежащего на столе рядом с его безупречным блокнотом. На листе буйствовал хаос полный страсти: заголовок, скомпонованный из вырванных журнальных букв разного шрифта и размера, перетекал в акварельный всплеск алой краски; по полю были разбросаны наброски: летящий мяч, хохочущее лицо, какие-то абстрактные формы, напоминающие то ли звуковые волны, то ли нервные импульсы. Это была не композиция, а настоящий бред.       — Жизнь. — Повторил за ней, выговорив слово с такой растянутой интонацией, будто пробовал на язык нечто неприятное и липкое. — Видишь ли, даже самая бурная жизнь, — его холодный взгляд повернулся к ее лицу, — в конечном итоге укладывается в отчет: рождение, данные, смерть.

                                                                                    

                                                                                                                                                            За несколько дней до:

      Этот неизбежный дуэт был предопределен мудрым или лучше сказать коварно насмешливым решением классного руководителя — Танаки-сенсей. Осенний школьный фестиваль — главное неакадемическое событие семестра, которое уже витало в воздухе. До его открытия оставалась чуть больше недели, а именно семь дней всеобщей лихорадки, когда обычные коридоры преображались в галереи, а классы в кафе, театры или выставки. Фестиваль ждали все: он был глотком свободы, взрывом красок и шума, возможностью проявить себя вне сухих страниц учебников. Венцом подготовки, своеобразными афишами каждого класса, становились стенгазеты — большие, красочные полотна, которые целую неделю украшали главный холл, предмет всеобщего любования и зависти.       В этом году тема звучала вдохновляюще и широко: «Движение вперед: наши клубы и победы». Танака-сенсей, женщина с чуть седыми волосами, уложенными в строгую, но крайне элегантную прическу и глазами цвета старого чая, которые всегда казались знающими чуть больше, чем следовало, объявила об этом в конце урока. Она стояла у доски, в ее строгом костюме, и в ее взгляде не было ни капли легкомыслия, но в уголках губ пряталась та самая хитрая, едва уловимая, но до боли знакомая студентам, улыбка мудрого решения.       — Для создания нашей газеты, — ее спокойный голос прозвучал, как приговор, — я назначаю ответственными: Ямагучи-куна, Цукишиму-куна, Амано-тян и Минами-тян.       В классе на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаги в руках учителя. Тадаши не дернулся, но его плечи напряглись почти незаметно. Он медленно перевел взгляд с доски на своего друга, сидевшего недалеко. В изумрудно-зеленых глазах Ямагучи мелькнуло не столько удивление, сколько тихая и обреченная готовность к испытанию: проживи рядом с Цукишимой и Амано и не попади под раздачу. Вероятно, Минами понимала его.       Кей же совершил единственное движение, он тихо, но очень выразительно выдохнул. Это был вздох не усталости, а долгий контролируемый выдох человека, только что осознавшего, что его ждет тонкая, кропотливая и раздражающая работа с творческой бомбой в лице его близкой одноклассницы. «Идеально. Не просто глупый проект, а проект с ней. Прыжок в кроличью нору абсурда. Спасибо, сенсей».       На ряду с ними у одноклассниц реакция была совершенно иной. Сато, девушка с каштановыми волосами и мягким, всегда дружелюбным взглядом, вспыхнула от тихой, но искренней радости. Ее губы растянулись в счастливой улыбке, глаза загорелись интересом. Для нее это был шанс проявить свою любовь к творчеству и аккуратности, делать что-то красивое и значимое. За пеленой этой радости она позабыла о том, в каких условиях ей придется идти к этой значимости.       Настоящий фейерверк запустила Нацуми. Лицо девушки, обычно выражающее скуку или коварный замысел, сейчас озарилось таким ярким, хищным восторгом, что могло осветить весь кабинет изнутри. Эта радость была в разы ярче той, что была от новости про экскурсию. Она не просто улыбалась, ее губы растянулись в широкой, откровенно дерзкой ухмылке, обнажив ровные зубы. Не теряя ни секунды, она резко развернулась на стуле, чтобы лицом к лицу встретить ледяной взгляд Цукишимы, сидевшего позади нее, и мгновенно прийти в чувства.       — Ну что, Цукишима-кун, — она растягивала его фамилию так, что голос девушки сейчас звучал приторно сладко и игриво, — похоже наше с тобой сотрудничество продолжается. — Девчушка наклонилась чуть ближе, ее темные, как спелая смородина, глаза сверкали озорным вызовом. — Я уже вижу нашу газету: твои глупые факты, тонущие в море моих выразительных художественных интерпретаций. Будет весело. — Последние слова прозвучали с такой ядовитой интонацией, что в воздухе между ними, кажись, запахло не бумагой, а порохом.       После звонка, когда школа выпустила на улицу разноголосый и пестрый поток учеников, в классе осталась тишина, густая и звонкая. Воздух, еще теплый от дыхания полного класса, казался густым, как кисель, от тяжести предстоящего разговора. Четверо обреченных собрались не за своими партами, а за учительским столом, который был огромным, полированным и неестественно высоким. Это была чужая территория, территория власти и оценок, сам факт их присутствия здесь придавал происходящему оттенок мрачной официальности. Танака-сенсей, женщина с лицом лисы, мудро удалилась, оставив на столе единственного помощника для ребят — идеально белый, почти ослепительно пустой листа ватмана формата А2.       Цукишима притянул его к себе легким движением, не допускающим возражений. Его длинные с четкими суставами пальцы расправили бумагу. Каждый жест был точен и лишен суеты. Указательный палец забил по поверхности легкую, сухую, неторопливую дробь. Это был не нервный стук, а отбивание такта, ритма предстоящей работы, который слышал только он один.       — Временной ресурс ограничен до критической отметки. — Начал он, не глядя ни на кого. Его голос звучал плоским тембром диктора, зачитывающего инструкцию. — Фестиваль состоится через девять дней. Для согласования и правок нам необходим резерв, следовательно, готовый макет должен быть сдан на проверку не позднее пяти дней. — Он, наконец, поднял взгляд, и его глаза за толстыми стеклами были холодны и прозрачны. — День первый и второй потратим на работу в парах: сбор, систематизация и обработка материала. День третий — финальная сборка и оформление. Любые отклонения приведут к срыву дедлайнов.       В его тоне не было места вопросам или обсуждениям. Амано, сидевшая напротив, откинулась на спинку учительского стула, приняв позу расслабленного скептика. Ее руки покоились на подлокотниках, пальцы слегка водили по потрепанному пластику. Когда Цукишима закончил свою отточенную, как будто заготовленную с малолетства, речь, ее глаза медленно и с преувеличенной выразительностью закатились к потолку, будто отыскивая там терпение, которое вот-вот должно было кончиться. Это было не просто движение скуки, это был целый немой монолог раздражения, полный сарказма и неповиновения. Затем ее взгляд, все еще полный наигранной усталости, опустился и скользнул по его лицу. Теперь это был уже не взгляд собеседника, а взгляд реставратора, холодно и методично ищущего малейшую трещину. В ее взгляде читался дерзкий вызов самой идее, что эта ледяная крепость его самоуверенности может рухнуть.       — Пары? — Протянула она, а в голосе зазвенела не просто нота вызова, а тонкая вибрация, настраивающая всех на грядущее столкновение. — О, как интригующе. И каким методом мы определим кому с кем делить это счастье? Будем тянуть жребий? Или, — она наклонилась чуть вперед, а в уголках ее губ заплясали тени насмешливых ямочек, — ты уже высчитал идеальную формулу? Может составил таблицу совместимости, наверное, основанную на, — девушка слегка задумалась, — что у тебя там в этих твоих блокнотах, а да! На индексе творческого беспорядка?       Ямагучи почувствовал не просто холодок, по его позвоночнику пробежала целая ледяная волна от шеи до самого копчика. Он инстинктивно ссутулился, как будто слова одноклассницы были физическими снарядами. Его взгляд, полный тихой паники, метнулся через стол к Минами, ища в ней спасение. Эйс-падающий бросил ей быстрый и почти умоляющий немой намек «Пожалуйста, сделай что-нибудь, пока он не начал разбирать ее на молекулы, а она не взорвала его саркастической бомбой».       Минами поймала этот взгляд, ее собственные пальцы, сложенные на коленях, слегка сжались, но лицо сохранило мягкое, невозмутимое выражение. Она пыталась излучить то спокойствие, которого, возможно, и сама не вполне ощущала, но которое было ее щитом и ее долгом в этой странной войне, которая не принадлежала ей.       — Я думаю, — в эту тишину осторожно вошел голос девушки. Тихий, но твердый, — что Цукишима-кун совершенно прав в главном: без четкой структуры нам не успеть, но, — здесь она сделала легкую, почти извиняющуюся паузу, переводя взгляд с Кея на свою подругу, — и Нацуми-тян тоже права. Нам надо распределиться так, чтобы использовать сильные стороны каждого.       После еще одной микроскопической паузы, собравшись с духом, а затем повернувшись к Ямагучи, она деловито продолжила:       — Ямагучи-кун, — Сато произнесла его имя так мягко, как могла, привлекая его в союзники, — мне кажется, нам будет логичнее взять на себя сбор информации по клубам. Взять интервью, составить таблицы. Мы сможем собрать это и аккуратно оформить в блоки.       В ее предложении не было вызова, а только лишь простая и неопровержимая логика. Она не противопоставляла себя Цукишиме, а дополняла его план, одновременно давая подруге то, чего та, вероятно, и жаждала — свободу от скучной формальной части. Ее предложение было настолько безупречно, что даже Цукишима ощутил редкий момент интеллектуального ступора. Придраться было не к чему, он лишь отвел взгляд, словно соглашаясь с неопровержимым фактом.       — Логично, — слово прозвучало, как печать на официальном документе, — в таком случае, Амано-сан и я займемся, — он постарался подобрать корректный термин для био-загрязнения, — творческой составляющей.       Нацуми засмеялась, звук вырвался неожиданно, звонко и отрывисто, как треск. В этом смехе не было ни капли обиды или досады, а только чистый и неподдельный азарт, вспыхнувший в ней, как пламя от брошенной спички.