Наблюдатель: Венец козодоя и кольцо Вендетта.

Испания, 1967 год.

Знаете ли вы, что такое по настоящему чувствовать себя уродцем в стенах, где родители с самого детства одаривают тебя любовью, заботой и всеми благами, какие только можно сыскать на свете? Быть чудовищем в стенах родного дома — страшно. Кем бы ты ни был, ребенком или взрослым человеком. Гости, приходящие и уходящие, смотрят исподлобья. Косятся, остерегаются. Боятся. Маленького человека, чья жизнь и без того находится на грани. Они приходят, вливают в себя крепкое вино, наполняя свои ядовитые, уродливые души, а насытившись вдоволь, покидают этот дом, качая головой и прицокивая, когда маленькая девочка стоит оперевшись руками о косяк двери. Они внушают мозгу, что ты опасен. Не прикасаются к тебе, словно заразен. Что ты — монстр. Маленький демон, рожденный, чтобы творить зло. И со временем ты начинаешь верить в это. Просто потому что. Всё живое в твоих руках гибнет. Цветы, растения, маленькие насекомые. Мимо проносятся силуэты, которые ты не можешь трактовать, ведь кроме тебя, для всех остальных, они незримы. Ты медленно сходишь с ума, слушая, как в одном углу твоей спальни кто-то кричит, а в другом — плачет. Но ты никого не видишь. Маленьким, наивным голосом в свои шесть, ты подходишь к матери и спрашиваешь: почему так? Что со мной не так? А мама не может дать ответ. Она вздрагивает, сглатывает, и косится на отца, нервно постукивающего по деревянной поверхности стола пальцем. Не дождавшись ответа, ты идешь к старшему брату. Веришь, что он наверняка знает ответы на все существующие вопросы. Говоришь, говоришь, говоришь. Брат не пугается, как мама. Не стучит пальцем по столу, как папа. Он прижимает к своей крепкой груди твою голову, обещая, что все будет хорошо. Хотя сам не знает точного ответа. В мире, где ты рожден волшебником, не должно быть так. Там, где вся твоя семья волшебники, не может быть так. Это неправильно. Странно. Раз за разом ты просыпаешься глубокой ночью от невидимой руки, поглаживающей твое маленькое плечо. Она когтиста. Сжимающая. Страшная. И, наверняка, темная — так кажется маленькому ребенку. Всё, что злое — обязательно темного цвета. Рука скользит по плечу, хватает тебя за шею и душит. Виски сдавливает, словно голову опустили в вакуум, а выбраться никак. Что-то жмет, давит. А затем ты снова слышишь их. Эти голоса. Зовущие, стонущие, плачущие. Умоляющие. О чем они просят? Чего хотят? Что это? А рука всё душит, душит. И душит. Одним из таких вечеров, ты все же решаешься вскочить с кровати и побежать. Вперед по коридору, оббегая повороты и перепрыгивая через ступеньки лестницы. Пока не доберешься до комнаты родителей. Трясущимся голосом ты затараторишь. Расскажешь обо всем, что происходит, в сотый раз, пока соленые слезы будут капать из глаз прямиком на белую ночную сорочку. Мама в ужасе подхватит тебя на руки, прижав к себе. Отец проведет рукой по лицу, словно пытаясь стряхнуть весь накопившийся страх. На звуки прибежит брат, повторяя одно и то же: что случилось? Родители разговаривают между собой, пока ты жмешься сильнее к материнскому плечу, хлюпая носом. Приоткрываешь глаза, а в дверном проеме, прямиком за спиной старшего брата, находится страшное лицо. Уродливое, старое и злое. Дыхание перехватывает, хочется закричать, но звук не выходит. Чудовище растягивает тонкий рот в улыбку, откуда виднеются острые, желтые зубы. Его глаза черные, как кромешная тьма, а нечто отдаленно напоминающее волосы — редкое, стекающее облезшими, темными прядями. Задыхаешься. Слова из-за ужаса не лезут. Оно стоит совсем близко к брату. Поднимает свою руку — когтистую, выгнутую под неестественным углом. И хохочет. Смеется, протягивая руку к плечу брата. Будто видит, как боится маленькая девочка, хватающаяся за плечи своей мамы. Насмехается. Звуки смешиваются, ты все еще не можешь дышать, будто находишься под толстой гущей воды, где каждый вдох стоит твоей жизни. Чудовище резко отводит руку от брата, хохочет громче, и этот хохот, почти гомерический, звучит в голове маленькой девочки. Оно указывает на неё. Его когти дрожат. Склоняет голову, словно любуется проделанной работой. Почему никто его не видит? Почему ты не можешь вымолвить ни слова? Брат замечает, что с ней что-то не так. Оповещает об этом мать и отца, и девочку начинают трясти, пытаясь привести в чувства. Она не реагирует, как завороженная смотря на чудовище напротив себя. Оно все еще тычет пальцем. Глумится. А через секунду, так же резко, указывает на свою уродливую грудь, где в темноте будто бы на миг проступает что-то похожее на обод, впившийся в плоть. И исчезает. Внезапно, как и появился. Из носа начинает капать, застилая белоснежную сорочку алыми разводами. В глазах мутнеет, она чувствует легкие шлепки по щекам, но не слышит звуков, жадно пытаясь хватать ртом воздух, которого катастрофически не хватает. Отец вдруг берет девочку на руки, перекладывая на кровать. Достает свою волшебную палочку, накладывая неизвестное для нее заклятие. Он шепчет долго. Теплые искры летают над телом девочки и она ощущает, как дышать становится легче. Она не знает, сколько прошло времени — час или, быть может, больше. Единственное, что слышит в тот вечер: — Это больше нельзя игнорировать, — говорит кто-то чужой. Голос низкий, сухой. Взрослый. — Вы и сами видите, к чему это ведёт. Если это не остановить, девочка просто сойдет с ума. Она лежит неподвижно, веки тяжёлые, тело ватное. Глаза закрыты, но слух обострён до боли. — Я знаю, — отвечает отец. Его голос надломлен. Не так, как обычно. — Я всё вижу. — Тогда прекратите эксперименты, Анхель. Пока не поздно. Магия, с которой вы работаете, — это граница. Вы рвёте ткань, и ребёнок, как слабое звено, чувствует каждый разрыв. — Это временно, — резко. — Я контролирую процесс. — Вы — да. Но не она, — пауза. — Она становится проводником. Вы же понимаете, что в итоге о ней будут говорить. — Уже говорят, — глухо отвечает отец. — Уже смотрят так, будто она… — он обрывает себя. — Она моя дочь… — Именно поэтому, — голос становится тише, почти сочувственным, — вам придётся сделать выбор. Учёный или отец. Шаги. Скрип пола. Кто-то подходит ближе к кровати. — Она не должна видеть это, — шепчет мама. — Она и так напугана. Эта магия не принесет ни ей, ни семье ничего хорошего. Тёплая ладонь ложится на лоб. Девочка вздрагивает. — Я защищу её, — говорит отец. Теперь твёрдо. Без колебаний. — Любой ценой. — Даже если за это придётся заплатить позже? — Значит, заплачу, — отвечает он. Голоса снова удаляются. Мир медленно тонет в темноте. Последнее, что чувствует девочка, — как кто-то осторожно поправляет одеяло и задерживает ладонь на её плече чуть дольше, чем нужно. Словно боится отпустить.

***

1976 год.

— Мисс Бауэр, дайте пару комментариев! — выкрикнула журналистка, торопливо цокая каблуками по зелёной плитке Атриума. — Что произошло на самом деле? Вспышки камер били в глаза, оставляя белые пятна перед зрачками. София едва успевала моргать, мир расплывался. Голоса смешивались в неразборчивый гул, но каждый новый вопрос резал по нервам. Журналисты, чьих лиц она даже не успевала запомнить, окружили её плотным кольцом, игнорируя возгласы работников Министерства: «Отойдите! Дайте пройти!» Сильные руки брата вели её вперёд. Рикардо шагал уверенно, словно пробивая путь сквозь бушующий шторм. София же чувствовала себя безвольной тряпичной куклой: ноги путались, каждый шаг давался с трудом, и ей казалось, что она вот-вот споткнётся о собственную тень. — Мистер Калаверос, ваших пропавших родителей действительно нашли? — донёсся новый крик слева. — Как именно они погибли? Это связано с грядущей войной? Рикардо сжал ладонь сестры крепче. Раздражался. Продолжал молча, скрипя зубами тащить девушку вперед, игнорируя назойливые голоса. София опустила голову, пытаясь спрятаться от взглядов, но понимала — уже слишком поздно. На неё смотрел весь зал, а каждый всплеск магической вспышки запечатывал её образ в хрониках газет. Рикардо тащил её почти силой, отсекая вспышки и вопли журналистов плечом, будто сам был щитом. Двери лифта захлопнулись, и шум Атриума оборвался, оставив только тяжёлое дыхание и звон тишины в ушах.

***

— Пап, а тебе совсем птичек не жалко? — детский голос прозвенел слишком звонко для тишины лаборатории. София прижалась лицом к решётке клетки. Там сидела пёстрая птица, не то воробей, не то попугай, с глазами цвета жёлтого янтаря. Она наклонила голову набок и дернулась, будто понимала вопрос. Анхель усмехнулся, но не поднял глаз от своих записей. Перо скрипело по пергаменту. — В науке, сердце моё, без жертв никак, — сказал он. — Мы изучаем пределы, чтобы потом спасти от этого миллионы. — Но они же живые, — возразила девочка и протянула палец, щекоча прутья. — И такие красивые… У них есть название? Птица переступила с лапки на лапку и резко щёлкнула клювом. София дёрнулась, прижала руку к груди. — Магглы зовут их Козодоями. Вестниками беды и смерти. Но наши особенные: в них заложено магическое ядро. — Они милые. Мне их жаль. Отец наконец отложил перо и встал. Тяжёлый стул скрипнул, и София сразу замолкла. Анхель подошёл, погладил её по макушке — ладонь была большая, теплая. — Не бойся, — сказал он. — Эти птицы не умирают. Они переходят на другую сторону. Можно сказать, получают вечную жизнь. — Но им же больно, — упрямо прошептала девочка, не сводя глаз с жёлтых зрачков. — Я вижу. Отец чуть нахмурился, но улыбку не убрал. — Если хочешь быть настоящим учёным, надо быть чуть смелее, — мягко произнёс он. — Иногда сердце и наука не дружат. А ты, моё сердце, слишком романтизируешь жизнь. София нахмурилась, закусила губу. — А я тоже смогу стать учёным? — спросила она после паузы. — Как ты? Анхель присел на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и коснулся её щеки пальцами. — Я не сомневаюсь, — сказал он с той уверенностью, от которой у Софии защемило в груди. — Мир обязательно узнает мою маленькую Софи…

***

София смотрела на своё отражение в металлической стене. Чужое лицо. Бледное, с пустыми глазами. Ей всё время хотелось спросить: где они? Где мама и папа? Но ответ был уже внутри, и от него становилось невыносимо. Она всегда считала смерть абстрактной. Что это слово, которое произносят чужие. Что гибель случается где-то там, далеко, в газетах или чужих историях. А теперь смерть пахла гарью и пылью на руинах родного дома. Смерть имела голос — крик, что прервался на полуслове. Смерть имела руки — грубые, чужие, те, что забрали всё, что было семьёй. «Почему живы мы?» — мелькнуло в голове. — «Почему именно мы с Риком?» Может, потому что судьба решила так жестоко пошутить: оставить их свидетелями. Жить, чтобы помнить.

***

Работа в лаборатории кипела полным ходом. Воздух дрожал от чар, от перегретых ламп и запаха железа. Стеклянные колбы и реторты поблёскивали в защитном куполе, выстроенные в аккуратный ряд, как маленькая армия. София сидела на табурете, сгорбившись, и сосредоточенно сверялась с расчётами отца. Чернила на пергаменте уже расплывались. Но всё выходило скудно. Помещённая в сосуд энергия живых птиц никак не сходилась со схемой: линии формул путались, будто отказывались подчиняться её воле. Девочка перебирала в голове все возможные варианты, считала на пальцах, стирала и снова писала, пока не почувствовала, как глаза заливает слезящаяся боль от недосыпа. Она тяжело вздохнула, сунула пробирку в держатель и уронила лицо в ладони. В висках стучало. Резкий стук в стеклянную дверь заставил её дёрнуться. Сердце подпрыгнуло, и она с силой моргнула, сфокусировав взгляд. За дверью, прижавшись носами к стеклу, маячили три знакомых лица — брат Рикардо, его друг Марсель и кузен Хьюго. Все трое давились смехом, как будто только что провернули какую-то шутку. — Ну чё, пустишь? — Рик громко постучал костяшками. — Нет, — хрипловато сказала София и махнула палочкой. Купол развеялся, и к ней тут же ворвался шум: шелест клеток, перья, голоса, смешки парней за дверью. Она с трудом поднялась, протирая глаза кулаком, и вышла в коридор. — Сестричка, да ты как зомби, — расхохотался Марсель. София медленно подняла бровь. — Я про глаза! — он быстро обвёл пальцами вокруг своих. — У тебя круги, будто ты два месяца под кроватью жила. — Она и правда не спит, — вставил Рик, приобнял сестру за плечи и слегка встряхнул. — Думает, что вместе с отцом сможет изобрести супероружие. Марсель фыркнул так громко, что птицы в клетках встрепенулись. — Не оружие, а бессмертие, — упрямо сказала София и выпрямилась, словно взрослая. — И это важно. Жизнь и смерть — это как круг. Если его разорвать… — И что тогда? — перебил Рик. — Все будут сидеть тут, нюхать тухлых куриц? — Это не куры! — возмутилась София, топнув ногой. — Это экспериментальные существа! — Угу, — протянул Марсель, театрально принюхиваясь. — Существа с запахом жареной курицы. Хьюго, всё это время молчавший, поправил волосы и кашлянул. — Я согласен с Софи. Это похоже на вампиризм. Я видел их, когда ездил с мамой в Румынию. Там целый клан живёт. Они страшные, но сильные. Они способны на всё. Рикардо ухмыльнулся и потрепал кузена по голове. — Смотри-ка, Марс, у нас новый профессор по вампирологии, — заключил он с умным видом, а Марсель захохотал ещё громче. — Ну кому в здравом уме захочется жить вечно? — Тем, кто жаждет власти, — пожал плечами Хьюго, будто это было само собой разумеющимся. — Это же очевидно. София упрямо прижала руки к груди. — Бессмертие — это не власть, — твёрдо сказала она. — Это как… механизм, который сломался. Он крутится и крутится, но время не меняется. Человек без конца живёт, но перестаёт чувствовать. Понимаете? — она ткнула пальцем в нишу, где в сиянии чар стоял венец. — Вот он. Круг. Бесконечность. И наша с папой задача понять, как это работает, дабы создать против этого оружие. Тогда никто не сможет стать бессмертным и общество будет в безопасности… — О, началось, — Рик театрально закатил глаза и толкнул сестру в бок. — В двенадцать рассуждаешь на все тридцать девять, Соф. Я тебе как старший брат говорю: никто не станет жить вечно по доброй воле. Это глупо. А тебе поспать бы. София попыталась удержать серьёзное выражение, но в итоге тоже хихикнула и толкнула его в ответ. — Ну не всем же быть такими балбесами, как вы, чтобы в девятнадцать рассуждать на шесть с половиной, — сказала она, подмигнув. — И вообще, чего вы приперлись? Рик будто спохватился. — Масло для метлы ищу. Мы с Марсом решили нашего сопляка, — он хлопнул Хьюго по спине, — научить летать без визга. — Я не визжу! — возмутился Хьюго, но брат и друг уже захохотали. София закатила глаза. — Масло в сарае. А родители на конференции, как всегда. Ты же знаешь. Только осторожнее: мама там гортензии выращивает. Они кусаются. — Цветы?! Кусаются?! — Марсель остановился на полпути и уставился на неё. — Нет, точно, вы все здесь сумасшедшие…

***

Лифт вздрагивал и полз вверх, издавая глухое урчание, но София почти не слышала его. Всё вокруг будто отдалилось — охранники-статуи, сжавшийся рядом брат, зеркальная поверхность двери. В груди же, наоборот, нарастал гул, похожий на рёв водопада: мысли сбивались, сталкивались, рушились друг на друга. — Во всём виноват этот чёртов Венец, — выдохнула она, и голос сорвался, дрогнув. — Софи, тише, — Рикардо дёрнул её за руку, озираясь на охранников. — Мы же договорились не упоминать его. Это просто научная разработка… — Просто?! — София вырвалась, руки дрожали, словно она держала в ладонях огонь. — Ты что, совсем не понимаешь?! Наших родителей убили! Их похитили, пытали, а потом убили! И всё из-за этой поганой разработки! Голос сломался, сорвался на визг. Слёзы сами потекли по лицу, и она ударила кулаком в стенку лифта, оставив на металле глухой след. — Софи, не кричи… — брат схватил её за плечи, пытаясь удержать. Но она трясла головой, вырывалась. — А как мне не кричать?! — выкрикнула она, толкая его в грудь. — Ты думаешь, это просто совпадение? Она задыхалась, хватая ртом воздух. В ушах звенело. — Я была там, — слова вырвались хрипом, почти шёпотом, но в них было больше боли, чем в крике. — Я тоже работала над этим проектом, Рик. Я видела расчёты, я держала эти пробирки. Это не игрушка! Это самый глобальный эксперимент, который отец когда-либо создавал! Она схватилась за волосы, бессильно сползая по стене, колени подкосились. В груди что-то оборвалось. Во всём виноват этот чёртов венец. Она снова произнесла это про себя, и от самой мысли по коже побежали мурашки. Венец — символ бесконечности, круг, который отец назвал «формулой вечности». Ей вновь вспомнились клетки в лаборатории, скрип стула, тяжёлая рука отца на макушке. «Иногда сердце и наука не совместимы». Тогда она лишь нахмурилась, но не ответила. А сейчас, спустя годы, знала — это было не оправдание, а приговор. Любая наука, где сердце отсекается, рано или поздно становится оружием. Смерть всегда казалась ей чужим словом. Но теперь смерть имела запах: гарь на развалинах дома. Имела звук: собственный девичий крик, когда пришло известие, что родителей нашли погибшими. Имела образ: венец в лабораторной нише, светящийся будто насмешка над живыми. София тяжело вдохнула, вцепившись пальцами в собственные ладони, чтобы не дрожать. Жить вечно. Казалось бы, мечта. Но разве это жизнь? Если круг замыкается и ты снова и снова идёшь одной и той же дорогой — что остаётся от тебя? Чувства стираются, душа пустеет, и ты становишься не человеком, а механизмом. Тенью. Куклой. Как те птицы, что били крыльями в клетках и не могли умереть. Они жили… и не жили. Это было хуже смерти. Кто-то другой доведёт формулу до конца. Вот почему её сердце кричало об одном: венец должен быть уничтожен. Она открыла глаза и увидела своё отражение в металлической стене лифта — бледное лицо, мокрые от слёз глаза. Чужое и родное одновременно. Она повернулась к брату. Тот смотрел на неё широко раскрытыми глазами — не от злости, не от непонимания, а от боли. Он тоже потерял. Тоже хотел верить, что всё это — «просто научная разработка». Потому что иначе слишком страшно. София шагнула ближе и сжала его руку. Она выдохнула. В груди стало легче, будто тяжесть, давившая годами, наконец прорвалась наружу. Лифт дёрнулся и остановился. Двери медленно раскрылись. За ними был новый этаж Министерства, новые вопросы, новые взгляды. Но София впервые за долгое время почувствовала: она знает, куда идти. Потому что теперь у неё была цель — не дать венцу завершить свой круг.