Часть 2

В какой момент всё покатилось в бездну? Белоснежные стены сияли, как кости, вымытые до скрипа. Никакого тепла — только холод чистоты, стерильность, разъедающая запахом зелий и едва уловимого жасмина. Всё здесь было до омерзения правильным: окна во всю стену, гладкие, без единого пятна; одинаковые кресла в холле, обтянутые молочно-голубой тканью; цветы, стоящие в вазах, будто искусственные, настолько ровные, что казались подделкой. Лучшее заведение во Франции. Так говорили те, кто никогда не лежал здесь. На деле — просто дорогая психушка. Без криков и наручников, но с тем же ощущением клеточной тишины, где каждый вдох чужой. София лежала в палате на втором этаже. Узкая кровать, простыни, гладкие и чистые до хруста. Стеклянная тумба с баночками зелий и карточка на стойке с аккуратным почерком: Бауэр, София. 17 лет. Параноидальные проявления. Общее восстановительное лечение. Ярлык. Она привыкла смотреть на это имя каждый день, как на приговор. Бауэр. Параноидальные. Восстановительное. Всё в ней сжималось от этих слов — до мелкой судороги в пальцах. Хотелось сжечь табличку, растоптать или выбросить в окно, плотно запечатанное магией. Иногда София фыркала, отворачивалась, будто могла отмахнуться от ярлыка, как от назойливой мухи. Но он всё равно оставался — прилип к её имени, к дыханию, к коже. Параноик. Такое короткое, мерзко-ровное слово, которое теперь объясняло всё, что с ней происходило. София знала, что здорова. Не идеально, но достаточно. Просто… уставшая. Просто напуганная. Просто та, кто видел, как рушится дом, а запах гари въедается в волосы, даже когда ты их уже сто раз вымыла. Но никто не верил. Врачи говорили мягко, как будто с ребёнком. Медсёстры в голубых мантиях называли «зайкой», «котёнком», «душенькой». Только от этих слов Софию выворачивало. Такое обращение лишь усугубляло ситуацию, а не являлось вспомогательным. Будто она не понимает. Будет буянить и прирежет медсестру столовым ножом — хотя и те были тупыми, разрезая исключительно пищу, а не, скажем, вены или сонную артерию, — во время завтрака, обратись та к Софии по имени. Часто она сидела на кровати и считала вдохи. Один. Второй. Третий. И так до девяти. И каждый казался чужим. Как будто воздух вокруг тоже принадлежал больнице. Первые недели были кошмаром. Она кричала, когда медики пытались ввести зелье сна. Билась в двери, когда брат уходил, обещая «всё уладить». Один раз — в отчаянии — попыталась сбежать, шепнув заклинание, пока санитар отвернулся. Тот застыл, рухнул как манекен, а она побежала по коридору, босиком, пока её не поймали прямо у ворот. Её держали трое. Билась, визжала, царапала им руки до крови. А потом ей просто влили умиротворяющий бальзам. Тёплый, вязкий и усыпляющий. И всё стихло. Через день палочку забрали. С того момента в её руках не осталось ничего магического, кроме отцовской рабочей тетради, которую София всё же смогла протащить. Забивала голову формулами, правками, лишь бы не слышать эту звенящую в голове пустоту. Заткнуть. Хоть чем-то. Больница как будто высасывала из неё всё острое, всё живое. Всё, что было Софией, заменяли чем-то мягким, ватным. Она заметила: воздух здесь пропитан чарами. Тонкими, почти неуловимыми. Заклинания, вплетённые в стены, в матрасы, даже в чай, который им подавали по утрам. Они притупляли тревогу, убаюкивали, заставляли забыть. Забыть, что ты когда-то была не просто «случаем», а человеком. Ночью София вставала и босиком шла по коридору. Даже полы здесь были тёплыми, обогретыми магией, не дающие почувствовать спасительный холодок, бегущий от пят к макушке. Полы блестели так, что отражали лицо — усталое, с тёмными кругами под глазами. Из соседних палат доносились звуки: смех, плач, чьё-то шептание на непонятном языке. Останавливалась и слушала. Иногда ей чудилось, что кто-то зовёт её по имени. Иногда — что за ней наблюдают. Это чувство — наблюдения — стало её спутником задолго до того, как брат сдал её сюда. Ещё тогда, когда они вернулись домой после ежегодного маггловского круиза на лайнере, счастливые и ожидающие окунуться в объятия родного дома, делясь с родителями впечатлениями. Стены стояли, но были не домом: запах гари, дым, крыша рухнула, над каменными останками ходили люди в мантиях с гербом Министерства. — Мы делаем всё возможное, — говорил кто-то из них, и София запомнила этот голос — ровный, безэмоциональный, как у тех, кто уже знает, что «возможное» сделано, и оно не помогло. Часть дома восстановили быстро, София даже старалась наводить какой никакой уют, хотя прежде этим занималась мама. Она верила, что родители должны вернуться. И вернуться они должны в дом, где царит уют. Где пахнет чаем, медом и розами. Месяц она жила ожиданием. Сидела у окон, глядя, как в саду опадают листья. Ела через силу. Спала урывками. И всё это время — шорохи. За спиной, в стенах, за окнами. Взгляд, будто кто-то стоит за плечом, но стоит чуть-чуть вне реальности. Так прошёл мучительный, долгий месяц. Месяц ожидания, когда дом был похож на консервную банку — всё вылизано, всё молчит. Рикардо редко бывал дома. Он приносил кофе, отчёты, письма, и всё время повторял: «Мы ищем, Софи. Мы найдём». Она кивала, как кивают приговорённые, зная, что ждать уже нечего. И всё равно ждала. Каждый вечер сидела у окна, прислушиваясь к шагам внизу, к шорохам, к воздуху — ей казалось, что они вот-вот придут. Мама с сумкой книг, отец с новыми формулами, запахом чернил и табака. Папа воскликнет, что придумал гениальное сплетение рун с энергией птиц, а мама станет ворчать, повторяя одно и то же, когда будет подрезать свои цветы: — Когда погибает цветок, он оставляет после себя росток. Маленький, слабый, но живой. И погибшее растение будет жить в новом. Это и есть круг бессмертия, а не ваши страшные эксперименты, от которых я скоро сойду с ума. Но пришёл не он. И не мама, с сумкой книг. Рикардо стоял на пороге, серый, осыпавшийся. Опустошенный. Он не сказал ни слова. Только опустил на стол свёрток. Внутри покоилось кольцо мамы. Расплавленное, неровное. И половинка кулона отца — тот самый, с лавандовой эмалью, подаренный на день Благодарения Софией. Брат открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но София уже не слушала. Пламя, которое она видела в роковой день исчезновения, вспыхнуло снова — внутри головы, в груди, в горле. Не помнила, как упала, как кричала, как швыряла в брата книги. Помнила только запах гари и собственный голос, сорвавшийся на крик: — Ты лжёшь!.. Они живы!.. Они просто… просто… Но Рик не ответил. После этого всё стало одноцветным. Дни смешались, как акварель под дождём. Она не ходила в школу. Не разговаривала. Не ела. Сидела в лаборатории несмотря на запреты и охрану, любезно представленную Министерством. Её ловили, оттаскивали, закрывали — она всё равно возвращалась. Лаборатория не сгорела полностью лишь благодаря отцу. Он запечатал её магией так сильно, как только сумел и, соответственно, физическому вмешательству лаборатория не поддавалась. Там пахло металлом, пепелом и, почему-то, отцовским парфюмом, хотя, вероятнее всего, Софии чудилось и это. София искала хоть что-то: заметки, руны, остатки формул, — всё, что могло объяснить, почему. Почему они погибли. Почему осталась она. Та, кто тоже принимал участие в этом проекте. София была вторым разработчиком, если это можно так назвать, взявшимся за работу в какие-то жалкие одиннадцать лет, пойдя против категоричности матери и опасений отца, что дочь совсем еще ребенок. Почему. Её трясло. Она смеялась, плакала, потом снова смеялась. А через время, на полном серьезе, стала утверждать, что за ней следят. София ощущала это ночью, днем, за любым приемом пищи и когда выходила во двор подышать свежим воздухом. Нередко видела тень, мелькающую за углом. Или шаги, которые всегда были ровно за спиной. Взгляд, пробирающий до костей. Она видела. Точно знала, что это происходило на самом деле. Однако, люди, которые окружали Софию, решили иначе: всё это выдумка её мозга, который пережил стресс и такое большое горе. Сначала родители пропали, а отчий дом сгорел. Затем их вовсе нашли мертвыми. Это умозаключение и привело к выводу, что Софии «просто нужно отдохнуть». И вот теперь она здесь. В лучшей магической клинике Франции, поступившая, как параноик. Её мир сузился до тихого шороха простыней, изучения выученных уже наизусть формул и звука шагов в коридоре. Они звучали одинаково — шаг, пауза, шаг. Но иногда, ночью, София слышала лишний. Тот, который не принадлежал никому из персонала. И тогда снова сжимало грудь. Кто-то рядом. Кто-то стоит у кровати. Кто-то дышит. Кто-то смотрит. Слишком пристально, что затылком ощущаешь этот холод. Смертельный. Будто могильный. А потом — тишина. Только собственное сердце гулко бьётся в висках, как отголосок чужих шагов. Она пыталась убедить себя, что это галлюцинации. Что родственники правы. Что всё это — результат потери, травмы, изнурённого мозга. Но где-то внутри знала: нет. Это было настоящим. Как и тот холод за спиной, когда стоишь у окна. Как шорох ткани, когда кто-то касается плеча. Так длилось до самой осени. На дворе стоял, на удивление, ледяной ноябрь. Колдомедики называли это «синдромом навязчивого восприятия». Смешно. Когда её выпускали в сад — лучший сад в стране, как уверяли — София садилась на скамейку и смотрела на идеально подстриженные розовые кусты. Всё здесь было слишком правильным. Гладким и показушным. Как будто эта красота должна была притупить разум. — Мисс Бауэр, душенька, — мягкий голос медсестры. — Вы опять забыли зонт. Скоро начнется дождь. София вздрогнула, посмотрела на девушку — юную, с круглыми глазами и улыбкой, натянутой, как бинт. — Спасибо, — тихо произнесла она. И снова опустила взгляд. А внутри всё равно дрожало. Всё равно казалось — стоит отвернуться, и кто-то окажется за спиной. Не чудовище. Не привидение. Просто взгляд, который режет позвоночник. И сидя там, среди идеального сада, София думала: Может, они правы. Может, она и правда больна. Но если больна она — тогда почему этот страх так реален?

***

— Что ты постоянно пишешь? План по захвату мира? — спросила вдруг Лесли, сидящая рядом на скамейке. Одна из немногих, с кем Софии удалось найти контакт в больнице. Был еще старик Торн, но тот периодически считал, что является грифоном, неприятно щипаясь. Сейчас его по близости не было. — Пытаюсь чем-то занять руки, — ответила София, ловко захлопнув отцовскую тетрадь с формулами, когда Лесли стала из любопытства заглядывать внутрь. Не разобрала бы, но эти записи София хранила ото всех, как самую сокровенную тайну. — Ты меня совсем не слушаешь, Софи, — протянула Лесли с упрёком, размякнув на скамье. Откинулась назад, задирая лицо к солнцу — глаза прикрыты, губы чуть дрожат, будто ей и правда хорошо. Солнечные блики играли на её щеке, делая кожу почти прозрачной. — Я рассказывала тебе про того дядьку. Ну, мрачный такой, ходит всё сюда. Смотрит, будто всех нас пересчитывает. София чуть улыбнулась, совсем без тени веселья. — Ты называешь мрачными всех, кого видишь, — тихо сказала она, поворачивая голову. — Даже меня. Лесли хихикнула, коротко, по-птичьи. — Ну… ты бываешь мрачной, да. София только хмыкнула. Молча провела пальцем по краю тетради, чувствуя подушечкой чуть шершавую поверхность бумаги, впитавшей слишком много её бессонных ночей. Лесли Гарден была неплохой. Худенькая, с сутулыми плечами, ногти обгрызены до боли. Сегодня в растрёпанный пучок её розовых волос был воткнут карандаш — жёлтый. Прямой намёк на хорошую погоду, как она сама сказала утром, плюхнувшись в столовой напротив Софии. Самое безобидное существо в этих стенах — патологическая лгунья. Лесли врала легко и беззлобно, будто это способ дышать. Рассказывала, что была певицей в магическом кабаке, актрисой мирового уровня, ассистенткой у великого алхимика, потом — чуть ли не королевой маленького государства, о котором никто никогда не слышал. Скамейка, на которой они сидели, была холодной, металлической. От фонтана доносился звук воды — ритмичный, спокойный, как пульс чужого сердца. В саду пахло лекарствами и розами. Запахи переплетались, создавая неестественный аромат чистоты, от которого мутило. — Торна, кстати, опять отвели на процедуры, — пробормотала Лесли, поглядывая на вход в павильон. — Он сегодня с утра клевался. Кричал, что снова станет грифоном и улетит отсюда к чертям. София чуть повела бровью. — Может, и правильно, — сказала она тихо. — Хоть кто-то отсюда выберется. Лесли усмехнулась, но без веселья. А потом уставилась куда-то вдаль, туда, где ровная дорожка уходила за угол корпуса, а за ней только ограда и заклинания безопасности. Никто из пациентов туда не ходил. София посмотрела на свои руки — тонкие, с бледными сине-зелеными венами. Пальцы всё ещё дрожали. Внутри как будто что-то шевелилось, то ли тревога, то ли чужое дыхание, которое она давно привыкла чувствовать за спиной. Солнце било в глаза, но тепла не давало. Опустила взгляд, спрятав лицо в тени. Лесли перестала бормотать себе под нос, принявшись снова грызть ногти, и наступила редкая для этого места тишина. Тишина, в которой слышно, как внутри тебя шевелятся мысли. София откинулась на спинку скамейки и позволила себе роскошь просто смотреть. Сад сегодня был наполнен жизнью. Какой-то странной, перекошенной, почти ненастоящей. Вон, мистер Гарфилд, закутанный в свою серую накидку, стоит у розового куста, что-то шепчет ему, будто извиняется. Вчера он уверял, что был этим кустом в прошлой жизни, и теперь просит прощения у себя прежнего за слабость. Дальше — мисс Крон, костлявая женщина в салатовой мантии, с лицом, похожим на пересохшую пергаментную маску. Каждый день она выгуливает свою дочь — невидимую, конечно, — за руку, осторожно, чтобы та не споткнулась. По слухам, доносившимся из уст медсестер, когда по вечерам они секретничали в коридорах, Крон потеряла дочь в младенчестве. Какая-то жуткая магическая болезнь. У фонтана собралась привычная группа: парень с чересчур прямой спиной, всё время повторяющий одно и то же слово: «Остановить», женщина в белом, у которой дрожат веки даже во сне, и мальчишка лет двенадцати, который верит, что внутри каждого из нас сидит по змею и только врачам дозволено его кормить. София наблюдала за ними часто. Не потому что было интересно. Просто чтобы не думать о себе. Порой казалось, что весь этот сад — декорация, выстроенная для спектакля под названием «Нормальность». Все разыгрывают свои безумства как роли, чтобы спрятаться от того, что снаружи. Может, и она тоже. Лесли взялась снова что-то бубнить себе под нос, возясь с ногтями. София не слушала — взгляд зацепился за движение. Мужчина. Действительно. Не соврала Гарден. Высокий, подтянутый, сдержанный до совершенства. Сорок пять, может, чуть больше или меньше. Чистый, собранный. Дорогой костюм из плотной ткани, лёгкий плащ, безупречный узел галстука. Он стоял у входа в административный корпус, будто попал сюда случайно — руки за спиной, взгляд чуть в сторону сада. Лицо было из тех, что запоминаются не чертами, а выражением. Не холод, не жалость. Что-то вроде отстранённого расчёта, будто он видит больше, чем остальные, и это ему вовсе не нравится. София отвела взгляд, но через секунду поймала себя на том, что снова смотрит. Он говорил с заведующей, улыбаясь краем губ. Вежливо, аккуратно. Из тех, кто умеет улыбаться глазами, не показывая ни одной настоящей эмоции. — Вот о нём я и говорила, — вдруг сказала Лесли, перехватив её взгляд. — Видишь? София в который раз промолчала. Лишь чуть сжала пальцы лежавшие на коленях. Всё вокруг — сад, солнце, запахи зелий и роз — вдруг сделалось неуютным, как будто воздух стал плотнее. Мужчина повернул голову — мимоходом, без интереса. Но взгляд скользнул по ним, как холодная вода. И вдруг взгляд замер. Незнакомец будто застыл, глядя прямиком в глаза Софии. Она резко поднялась. — Куда ты? — спросила Лесли, зевая. — В палату, — коротко ответила София. Шаги по гравию звучали слишком громко. И каждый раз, когда она оборачивалась, мужчина всё ещё стоял там, возле дверей, разговаривая с врачами. Но ощущение не уходило: будто он наблюдает за ней, даже когда поворачивается спиной. Хотя, вероятно, это всё же паранойя.

***

Неделя пролетела одним махом. Однообразные скучные дни тянулись, казалось, целую вечность, являя пациентам один и тот же распорядок: завтрак, лекарства, прогулки по саду, обед, тихий час и ужин. Всё шло по отлаженному циклу, будто кто-то однажды запустил маятник и теперь просто наблюдал, как они кружатся в пределах этих белых стен. Были дни, когда София не выходила из палаты вовсе. Заворачивалась в плед, глядела в окно и мысленно повторяла формулы, как молитвы. Иногда записывала что-то в тетрадь, иногда просто сидела, пока мысли не сплетались в липкий, вязкий ком. Потом вырубалась, просыпаясь лишь к ужину с тяжёлой головой, онемевшими пальцами и пустотой в груди. Наверное, это работали лекарства целителя Фоллера. Они сглаживали остроту, лишали края, где заканчивался разум и начиналось сопротивление. Подавляли желание держаться за здравый смысл, как утопающий за обломок доски. Без магии жилось тяжело. Не физически — она уже привыкла обходиться без чар. Нет, тяжело было на уровне самого восприятия, самого дыхания. Без палочки она словно перестала ощущать себя живой. Как будто вместе с деревом, впитавшим её магию, у неё отрезали кусок собственной плоти. Сегодня была пасмурная суббота. София сидела в общей комнате, в глубоком кресле у окна, которое чуть запотевало от разницы температур. Воздух пах йодом и чем-то сладковатым. В углу дремал Торн, свернувшись клубком, Лесли возилась с бумагой и ворчала себе под нос. Остальные пациенты тихо шептались или просто смотрели в никуда. Она ждала. Каждую субботу в это время София ждала долгожданный визит брата. Это было единственное, что держало её в реальности — мысль, что Рик придёт, улыбнётся, принесёт варенье и шутливо назовёт «маленькой ведьмой». Он был её напоминанием, что мир снаружи всё ещё существует. Чтобы занять руки, она делала оригами из старых газетных листовок. Пальцы двигались машинально, ловко и привычно. Белая бумага постепенно превращалась в журавля, потом в розу, потом снова в смятую комковатую массу, если форма не выходила. Мама когда-то учила её этому. Без магии, просто пальцами, просто терпением. Это помогало отвлечься. — У меня не получается! — возмутилась Лесли, держа в руках мятый лист. — Проклятье! С магией всё было проще, клянусь! — Ты углы плохо загибаешь, — тихо сказала София, не глядя. — Нужно, чтобы каждый изгиб был ровным. — Всё у тебя просто, — пробурчала Лесли, фыркнула и снова начала мять бумагу. София чуть улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. Сердце било ритм ожидания — ровный, как стук часов. Рик должен был прийти с минуты на минуту. Когда дверь приоткрылась, София сразу подняла голову. В комнату вошла медсестра. Как всегда с той натянутой приветливостью, которую они надевают вместо лиц. — Мисс Бауэр, к вам пришли, — сказала она с улыбкой. София почувствовала, как дыхание выровнялось. Наконец-то. — Он… уже здесь? — голос чуть дрогнул. — Да, ждёт вас в палате. София кивнула, поднялась. Бумажный журавль упал с колен на пол, но она не заметила. Лесли что-то спросила, но София уже шла за медсестрой. Коридор был длинным, белым, с ровным гулом света над головой. Шаги эхом отдавались в тишине. София шла, и с каждым шагом внутри поднималась лёгкая дрожь. Но не тревога — скорее предвкушение. Как всегда перед встречей с братом. — Обычно я не говорю таких вещей, — будто случайно обронила медсестра, слегка повернув голову, — но ваш дядя очень галантный мужчина. Вежливый, обходительный, принёс цветы… София остановилась. Моргнула. — Простите… кто? — Ваш дядя, — повторила та с улыбкой, как будто всё совершенно естественно. Воздух выскользнул из груди. — Какой дядя? — выдохнула София, чуть тише, чем хотела. Медсестра моргнула, нахмурилась, будто не ожидала вопроса. — Он… так представился. Сказал, что ваш родственник. Очень обходительный, — женщина снова улыбнулась, но в уголках губ что-то дёрнулось. София молчала. Мысли разлетелись, как осколки стекла. Дядя? Вряд ли покойный уже почти восемнадцать лет муж тетки Паулы решил восстать из мёртвых, чтобы навестить её. А из «дядь» был только он. Что за бред… Где-то под рёбрами что-то холодно сжалось. Как будто мир стал чуть тоньше — ещё мгновение, и он треснет, как лёд под ногами. — У меня нет никакого дяди, — произнесла она глухо, чувствуя, как пересохло во рту. — Возможно, вы просто забыли, мисс Бауэр, — голос у медсестры был слишком мягкий, как у человека, который заранее считает другого безумным. — Такое бывает на фоне стресса. София шагнула назад. — Марта, благодарю, дальше я сам. Резко обернулась, смотря на то, как медсестра послушно и с улыбкой кивает незнакомому мужчине и удаляется дальше по коридору. Всё еще как кукла. — Здравствуй, София, — улыбнулся мужчина. Высокий, собранный, будто вытесанный из камня. В свете ламп кожа казалась сероватой, почти восковой. В его глазах, цвет которых из-за освещения разглядеть было трудно, не было злобы, не было интереса. Только тихое, внимательное присутствие. Мгновение — и всё вокруг будто растворилось. Осталась только она и этот человек. София чувствовала, как воздух в коридоре стал гуще. Как будто между ними натянулась прозрачная нить. Невидимая, но ощутимая до кошмарного. Сердце грохотало. Абсолютно точно никакой он не родственник. Впервые видела его. Или… София не сразу поняла, почему этот взгляд кажется знакомым. И потом — будто что-то щёлкнуло в памяти. …Я рассказывала тебе про того дядьку. Ну, мрачный такой, ходит всё сюда. Смотрит, будто всех нас пересчитывает… Он. Тот самый. Мужчина у ворот, в идеально сидящем костюме. Тот, кто тогда говорил с заведующей. Тот, чей взгляд прошёл по ней, как лезвие. София судорожно вдохнула. Воздух будто застрял где-то между горлом и лёгкими, превращаясь в тупую, давящую боль. — Кто вы такой? — голос сорвался на хрип, дрогнув. Она спиной двинулась в сторону палаты, не сводя глаз с незнакомца. Он вошёл следом спокойно, будто был здесь уже сотни раз. Его движения были отточены, бесшумны, словно он привык существовать в пространствах, где лишний звук мог стоить слишком дорого. Он оглядел палату коротким, скользящим взглядом, и этого хватило, чтобы Софию насквозь прошил холод. Дверь мягко щёлкнула. Он снял перчатки — жест вежливый, почти старомодный. Кожа на пальцах у него была светлая, безупречно чистая. — Ты редко выходишь в сад, София, — произнёс он, и голос его оказался довольно приятным: бархатный, низкий, чуть насмешливый. Голос, от которого сердце почему-то споткнулось. — София Бауэр. Почему ты не носишь фамилию своего отца? Она не ответила сразу. Только смотрела. Не мигала. Губы пересохли, язык не слушался. Сердце, кажется, забилось так громко, что её собственный страх заглушил всё вокруг. — Что?.. — выдох сорвался с трудом. — Откуда вы знаете… Он чуть улыбнулся. Не доброжелательно, не зло. Скорее так, как улыбаются те, кто наблюдает за предсказуемым ходом событий. — Многое можно узнать, если задавать правильные вопросы, — произнёс он мягко. — И правильным людям. София отступила ещё на шаг, плечи коснулись стены. Он не приближался. Просто стоял, заполняя собой всё пространство. И почему-то не выглядел чужим. Сощурила глаза, отведя взгляд. Тот уперся в тумбу, на которой стояла табличка, мозолившая глаза уже два с половиной месяца. Там же стоял небольшой стакан с карандашами. Усмехнулась, крепко схватив один из них. Это, скорее, нервное. Будто тот мог помочь против мужчины, который абсолютно точно являлся волшебником и сделал что-то с медсестрой. Смешно. До глупого. Но хотя бы дарило чувство мнимой безопасности. — Вероятно, чтобы пройти сюда, вам пришлось изучить мою карту пациента? — сделала шаг скрепя сердце. — Если я сильно напугаюсь, то могу всадить карандаш прямиком в вашу глотку и меня оправдают. Потому что я больна. Попробую еще раз: кто вы такой? Мужчина хмыкнул, опустив глаза вниз. Задумался о чем-то всего на секунду, прежде чем щелкнул пальцами и карандаш, что был для Софии соломинкой спасения, дернулся, метнувшись в руку к незнакомцу. Ну да. Чего еще ожидала? — Вот теперь мы поговорим, — констатировал мужчина, покрутив карандаш в пальцах. — Присяду? Ему, очевидно, разрешение не требовалось — подкинув подолы длинного плаща, уселся в кресло. София, потеряв единственную «защиту» по своей же дурости, нащупала за спиной вазу со свежими цветами. Выбросив растения в сторону, крепко сжала ту в руке, готовая в любой момент замахнуться. Мерлин, она сходит с ума. По-настоящему… — Очень предсказуемо. Мне казалось, что ты любишь розы, — мужчина потер переносицу двумя пальцами, глухо рассмеявшись. — Я не причиню тебе вреда, София. Поверь. — Человек, который не собирается причинять вреда не станет лгать о родстве, — твердо заявила София. — Присядь. И опусти несчастную вазу на место. София упрямо держала вазу в руке, не сдвигаясь ни на дюйм. Незнакомец закатил глаза, сделав взмах рукой — ваза, как и минутой раньше карандаш, оказалась в его руках. С глухим стуком он поставил ту на пол, сцепив руки. Действительно. Без магии она беспомощна, и от этой беспомощности хотелось выть. — Что вы сделали с медсестрой? — Ну… пара галлеонов и моё обаяние творят чудеса родства, — развел руками мужчина. — Я не представился… — Это ни к чему, — отрезала София. — Я хочу, чтобы вы ушли. Немедленно. — Альфард Блэк, — вопреки её протестам, представился мужчина. — Теперь ты можешь воткнуть мне в шею новый карандаш, к которому у тебя тянется рука. Но я бы не советовал. Не хотелось бы закончить жизнь в этом… месте. София чертыхнулась себе под нос, бросив попытку незаметно вытянуть еще один карандаш из стаканчика. Глубоко вздохнула, скрестив руки на груди. Очевидно, пока что он не собирается делать с ней ничего дурного. К тому же, совсем скоро сюда придет Рик. Нужно продержаться еще совсем немного. — Что вам нужно? Альфард, коим представился мужчина, поджал губы. Словно не знал как начать. — Несколько вопросов, — ответил он. — Только отвечай мне честно, хорошо? Затем я отвечу на твои вопросы, если тебе будет угодно. София закатила глаза. — Не надо разговаривать со мной как с ребенком. — Ты была готова разбить о мою голову вазу и всадить мне в горло карандаш. Это очень по-взрослому. — Вы пришли без приглашения, подкупили персонал и представились моим родственником. Так что мы квиты, мистер Блэк. Снова хмыкнул, облизнув губы. — Как ты здесь очутилась? — Какое это имеет значение? — усмехнулась София. — Вы же читали мою карту. Очевидно, вы в курсе. Альфард кивнул, откинувшись на спинку стула. У Софии стали понемногу затекать ноги, но она продолжала упорно стоять, не сводя глаз с мужчины. Нужно было просто выиграть время. Сейчас придет Рик и выгонит незваного гостя к чертовой матери. И всё. Чудесное место. Персонал можно подкупить. Теперь было неудивительно, что кто-то шастает здесь по ночам, не давая ей спокойно жить. — Я не склонен доверять медицинским картам, — ответил Альфард. — И, если уж совсем начистоту, я уверен, что у тебя нет никакой паранойи. София едва не рассмеялась, вскинув брови вверх. — Вы хотите, чтобы я вам доверяла, — констатация факта. Почти сухая. — У тебя нет причин не доверять мне. — Я вас не знаю. И вряд ли хочу знать о вас больше, мистер Блэк. Он ничего не ответил. Просто снял кольцо — серебряное, с зелёным камнем, похожим на осколок глубинного стекла — и бросил. Кольцо блеснуло в воздухе, как лезвие ножа, и София поймала его, машинально, не отводя взгляда. Металл оказался холодным, до боли. Она провела пальцем по гравировке и в ту же секунду что-то внутри оборвалось. Воспоминание, удачно подкинутое сознанием, заставило кровь отлить от лица. Руки мелко задрожали.

***

— Мам, у тебя такое красивое кольцо, — улыбалась София, закинув в рот виноградину. Джейн тихо рассмеялась, притянув дочь к себе за плечи. — Мой давний друг говорил, что оно принесет мне удачу, — ответила Джейн, снимая кольцо с пальца. — Видишь? Здесь мое имя. У него было такое же. — Не знала, что у тебя есть друг, — рассматривая гравировку на внутренней стороне кольца, ответила София. Мама поцеловала Софию в макушку, поджав губы. — На то он и давний, милая, — уклончиво ответила Джейн. — Мы не общались уже очень много лет…

***

— Вы знали мою мать? — голос Софии дрогнул, почти неуловимо. Повисла минутная тишина. Тем же заклинанием, которым мужчина отнял карандаш и вазу, он приманил к себе кольцо, элегантно вернув то на средний палец. — О, да, знал, — усмехнулся Альфард, поднимаясь. Его тень выросла на стене, словно отдельное существо. — Наивная, глупая дура, которая полезла туда, куда не следует, — произнёс он, забирая кольцо и надевая обратно. — Из-за её недальновидности и глупости теперь всё и приходится расхлёбывать мне. Всё произошло прежде, чем он успел моргнуть. София шагнула вперёд — быстро, с отточенной точностью, будто двигалась не она, а сама боль, зажатая годами в груди. Пощёчина вышла звонкой, тяжёлой. Воздух на мгновение застыл. Кожа на ладони загорелась, будто она ударила не по лицу, а по пламени. Альфард пошатнулся, на бледной щеке проступила алая полоса. — Моя мать была самым светлым и добрым человеком, — голос Софии дрожал, но не от страха. — И я не позволю вам говорить о ней так. Он выпрямился, коснулся щеки и чуть усмехнулся, без злобы, с оттенком сожаления. — Ты не знаешь многих вещей, София, — сказал он тихо, почти с нежностью. Откровенно говоря, знать София и не хотела. Её интересовали другие вещи. — Как вы меня нашли? Мама говорила, что вы давно не общались. — Случайно, — ответил он. — Я пришёл к знакомой. Ты была в саду. Узнал сразу — вы с матерью слишком похожи. К Марисе, конечно. Лесли не соврала и в этом. — Чего вы хотите? — голос стал твёрже, почти ледяным. Альфард сделал несколько медленных шагов вдоль стола, будто размышляя, стоит ли делиться чем-то важным. Его движения были странно плавными, почти кошачьими. В них будто чувствовалась натренированная осторожность, как у человека, привыкшего жить среди угроз. — Я хочу предложить тебе сделку, — наконец произнёс он. Голос его стал ниже, и каждая фраза будто отмерялась внутренним метрономом. — Я знаю, что за тобой действительно следят. И если всё пойдёт так, как идёт, — это закончится твоей смертью. Он посмотрел на неё, и в этом взгляде не было жалости. Только холодная уверенность. Альфард будто знал точно, о чем говорит. София не моргала, всматриваясь в серые глаза напротив. — Ты ведь была вторым разработчиком проекта бессмертия Анхеля, не так ли? — продолжал он. — Им нужна информация о контрзаклятии, способном разрушить венец. Ирония в том, что мне нужно то же самое. И помочь мне можешь только ты. — Его не существует, — выпалила София прежде, чем подумала. — Контрзаклятия. — Именно поэтому мне нужна ты и документы твоего отца. София замолчала. Воздух стал гуще, словно между ними пролегло невидимое заклинание, изолирующее их от остального мира. Тиканье часов за спиной казалось оглушительным, каждое «тик» отдавалось в висках, будто сердце перестало различать ритм времени и ритм страха. — Взамен, — сказал Альфард, опуская взгляд на свои руки, — я вытащу тебя отсюда. Гарантирую безопасность. В Англии. В Хогвартсе. Я преподаю там с этого года. Он произнёс название школы так, словно бросил приманку, проверяя, клюнет ли. София хмыкнула, опуская глаза. — Если меня хотят убить по-настоящему, — тихо сказала она, — то убьют и там. Мне нечего терять. Альфард прищурился. В его глазах мелькнуло что-то вроде уважения. — У меня достаточно связей, чтобы ты осталась жива, — ответил он. София усмехнулась, безрадостно. В комнате стоял запах лекарств и пыли. Тусклый свет лампы вычерчивал силуэты мебели, и всё вокруг казалось застывшей декорацией, где только они двое были реальны. — Почему я должна вам верить? Он подошёл ближе. Теперь между ними оставалось не больше метра. — Потому что у нас общая цель, — произнёс он почти шёпотом. — Ты хочешь знать, кто убил твоих родителей. А я хочу остановить тех, кто это сделал. Она вскинула взгляд. Её губы чуть дрогнули, словно она хотела что-то сказать, но слова не сложились. Альфард потянулся к столу, взял карандаш из стаканчика и быстро, с почти механической точностью, записал что-то на куске пергамента. Бумага чуть шуршала под остриём. — Это адрес, — сказал он, положив лист на край стола. — Туда можешь написать, если решишься. Еще раз улыбнулся, кивнув головой, словно откланялся перед дамой на балу, а уже через минуту его след из палаты простыл. София даже моргнуть толком не успела, как зашла медсестра, напомнив о том, что обед через пятнадцать минут. Она осела на кровать, предварительно стащив с тумбы записку, на которой Альфард Блэк указал свой адрес.