-1-

shivering

***

Переродиться и назваться ведьмаку, который его забрал, Геральтом — в конце концов, он не знал больше ни черта про вселенную ведьмака — его жизнь и так была длинным несмешным анекдотом. И, как будто ему этого было мало, ему надо было потерять всех своих названных братьев и названного отца — его самого преследовали, как зверя, которым ему довелось стать. Он ничего не мог сделать со своими мутациями. Он знал, как отвратительно он выглядел — не зверь, не человек. Он знал это лучше всех своих «охотников». Ему было едва ли двадцать — он слегка сбился со счёта, пока его загоняли, как дичь. А потом — тот портал. Тот портал, чёрт бы его побрал.

***

Боль в этой жизни была спутником, которому он был рад гораздо больше, чем человеку. По крайней мере, боль не могла замучить его до смерти, боль не охотилась на него до края света, боль просто была. Ирония ситуации: теперь ведьмаки при встрече с человеком готовы были спрыгнуть со скалы, лишь бы не попасться им в руки. Если тебе повезёт, падение прикончит тебя быстро — о людях того же сказать было нельзя. Он предпочёл бы любую отвратительную смерть возможности оказаться в руках колдунов. Разумеется, среди людей были и хорошие люди, были те, кто не желал ему зла, но в эти безумные проклятые времена нельзя было позволить себе роскошь не быть слишком осторожным. Он потерял Эскеля, потому что не был достаточно осторожным. Больше такой ошибки он допустить не мог. Даже если ему самому больше терять было некого.

***

Люди. Жестокие существа, готовые вцепиться тебе в глотку и рвать, пока от твоей плоти ничего не останется — готовые танцевать на твоей могиле, если у тебя вообще останется могила, мучить тебя до смерти, ведь ты мутант, даже если ты сам не выбирал себе такой судьбы. Ты отличаешься, и это значит, что ты пугаешь, это значит, что ты опасен. И этого более, чем достаточно, чтобы убить тебя. Что ж. Геральт собирался дорого продать свою жизнь. Может быть, если ему повезёт, он умрёт в конце этой погони, и тогда они не потащат его к какому-нибудь проклятому чародею, что снимет с него кожу живьём. Это было бы… просто замечательно. Впрочем, вероятность его смерти выше, чем может показаться его охотникам. Яд, что тёк по его венам, причинял жгучую боль — он принял гораздо больше, чем это необходимо, но не существовало «больше, чем необходимо», когда на кону были его жизнь и его смерть. Он устал, но усталость была чем-то, к чему он за последнее время привык: не существовало ни клочка земли, ни тёмного уголка, где ведьмак мог бы отдохнуть. Ведьмак. Какое слово. В последнее время оно означало что-то гораздо хуже монстра. И он бежал. Не было и мысли о том, чтобы развернуться и принять бой, забрать как можно больше этих ублюдков с собой на тот свет, чтобы составить себе компанию, потому что он понимал, что эта драка не принесёт ему смерти — ему повезёт, если после поимки его сразу убьют. Ему никогда не везло. Если бы ему повезло, имя, которым он назвался, означало бы гораздо более лёгкую жизнь. Не простую, может быть, даже не счастливую, но ему, по крайней мере, не пришлось бы терять своих братьев таким образом, не пришлось бы прятаться в канализациях, как последняя крыса, не пришлось бы надеяться, что ведьмаков осталось больше, чем жалкий десяток самых отчаянных и безумных, самых везучих в том, чтобы успешно убегать от охотников. Ему не пришлось бы понимать, что он, самый молодой из выживших, был таким только потому, что на его пути всегда находилась добрая душа. Господи, он не хотел Кийяну такой судьбы. Никто не заслужил таких пыток. Но если бы Кийян не задержал людей, чтобы другие могли сбежать, то на пыточном столе Иренеуса вар Штайнгарда просто был бы кто-то ещё. Может быть, даже он сам. Может быть, даже Эскель. От этих мыслей ему всегда становилось дурно. Последние предсмертные мысли, которые должны быть ему утешением, проносились в его голове, пока он продолжал отчаянный бег — глаза жгло от того, как слишком хорошо он видел, уши болели от слишком громкого и быстрого стука сердца, и несколько арбалетных болтов в спине и плече кажутся насмешкой над всей остальной болью, которую он испытывает. Что они значат по сравнению с тошнотой от того, что он принял слишком много элексиров? По крайней мере, болты можно вытащить. Ведьмачьим ядом он будет блевать несколько дней. Если ему повезёт. В крайнем случае, его плотью отравиться какое-нибудь несчастное животное, что будет питаться его трупом. Хотя, о чём он думает? Зверьё, достаточно умное для жизни в этом мире, яд специально жрать не будет. Небольшое эхо надежды начинает визжать всё громче, чем дальше он от криков своих охотников, чем дольше он бежит, и у него есть буквально секунда, чтобы насладиться этим — секунда, чтобы подумать, что проживёт ещё день. А потом — тот портал. Тот портал, в который он падает, не способный вовремя прервать свой бешеный бег. Тот портал, и надежда гаснет, сменяясь горьким, беспросветным отчаянием.

***

Он тяжело падает на каменный пол, и ему требуется мгновение, чтобы собраться и вскочить на ноги — на данном этапе он продолжает бороться, чтобы его добили, пока он сопротивляется, а не потому, что думает, что действительно способен победить и выжить. Бесполезно. Остаётся лишь надеяться, что тело не справиться с отравлением от ведьмачьего яда, но его мутации не позволили бы ему почувствовать вкус желанной смерти. Надо было принять ещё бутылёк, чтоб уж наверняка сдохнуть. Он моргает, зрение послушно перестраивается с полумрака леса на полумрак каменного зала, и он крепче сжимает свой меч в руке. А потом в нос ударил запах. Ведьмаки, определил его ошеломлённый мозг, очень много ведьмаков. Очень много живых ведьмаков. Но это… это просто не могло быть правдой. Этого просто не могло быть. Иллюзия? Он обнажил зубы, подавив, впрочем, рычание, и завертелся на месте, тщетно пытаясь понять, откуда ударит, где находится чародей, способный творить такие искусные иллюзии. Геральт видел всех этих ведьмаков, чувствовал их запах, но их просто не могло здесь быть — не в таком количестве, не рядом с чародеями. И, видимо, чтобы он точно поверил иллюзии, ведьмаки не спешили на него нападать. Он чувствовал их замешательство, их беспокойство, и липкий ужас сковавыл его внутренности. Кому бы из чародеев хотелось бы задурить ведьмака таким затратным способом? Что он хотел от него, чего он этим добивался? Он на секунду остановился, увидев его. Эскель. Господи боже, Эскель. Он остановился, потянулся к этой искусной иллюзии и почти сразу же отшатнулся назад, осознав, что он делает. Осознав, что он способен поставить свою жизнь на кон даже ради не самой искусной иллюзии Эскеля. Он отшатнулся и в этот момент наткнулся на кого-то. Его руку с мечом перехватили, и он не стал сдерживать высокий звук ужаса, который вырвался из его груди. Он забился, как зверь в силках, начал хрипло умолять, даже если знал, что делает только хуже — больше рук схватило его, и он не верил словам, призывающим его успокоится, людям, говорящим, что не причинят ему вреда, пустым извинениям, что звенели иллюзией знакомых голосов в его ушах. А потом он увидел её. Чародейка. Ну конечно. Он дёрнулся сильнее, надеясь напоследок сломать ей шею, но не смог вырваться — руки прижали его к полу, и сознание покинуло его. Его нутро в последний раз содрогнулось от отчаянного ужаса, прежде чем пришло принятие. Он знал, что ему повезёт, если с него всего лишь снимут кожу живьём. Ему никогда не везло.

***

Он… просыпается. Боли нет, и он просыпается, и это удивляет его. Ошеломляет, можно сказать. Он ожидал проснуться, но он совсем не думал, что боли не будет, совсем не думал, что даже тошноты от всего яда в его крови не будет. Он просто просыпается, как в любой другой день, и от странного противоречивого облегчения хочется плакать. Он жив. Ему не больно. В прошлой жизни он мог бы считать подобное состояние стандартным минимумом. Здесь и сейчас это кажется даром богов. Он осторожно поднимается с удивительно удобной постели, и он даже не испытывает слишком много ужаса от отсутствия брони и оружия, ведь он почти сразу же видит свои вещи, аккуратно сложенные рядом. Медальон на его груди — знакомая, уютная тяжесть, и он предпочитает считать его присутствие хорошим знаком. Всё могло бы быть гораздо хуже. Он предпочитает не думать о том, каким образом могло быть гораздо хуже, поскольку он знает кристально ясно. Удобная постель, перевязанные раны, не отобранные вещи? Благословение бога удачи, не меньше. Он подходит к вещам. На первый взгляд всё на месте: небольшая сумка с набором уже пустых бутылок (надо бы приготовить несколько тоников), меч, медальоны Эскеля и Кийяна, дневник с рецептами и картами, остатки брони — Геральт без стеснения мог признаться кому угодно, что потерял серебряный меч, пока спасался, где-то год, может быть, два назад. Да и, как будто в постоянных бегах есть возможность нормально следить за своим оружием, что ли? Лучше уж потерять меч, чем голову. Тем более, чудовища были не опаснее людей — по крайней мере, иногда чудовища охотились за его охотниками, и у него был шанс сбежать и скрыться. Монстры сражаются с монстрами, или как-то так. Он аккуратно сложил своё немногочисленное имущество обратно, тихо радуясь его наличию. Затем поднялся, и, решив пока оставить всё там, где оно лежало, направился к двери, стремясь проверить, заперта ли она. Дверь поддалась, чему он удивился, и он слегка выглянул в коридор. Там кто-то был. Конечно, всё не могло быть так просто. Он даже удивился, что не почуял этого ведьмака — на этот раз, когда он немного отдохнул, сложно было понять, обманывают ли его его глаза или его нос. Или это была настолько плохая иллюзия? Мужчина, ведьмак, определённо был здесь, или ему так говорили некоторые его чувства: он слышал его ровное сердцебиение и дыхание, видел пронзительные жёлтые глаза, что пристально, но почему-то совсем не угрожающе, смотрели на него, но он абсолютно не чувствовал запаха мужчины. Что-то было… не так. Он сомневался в том, что мужчина был иллюзией, но он не мог понять, почему тогда он не мог почувствовать его запах. Или если бы… Его глаза расширились, когда его мозг предложил ему абсолютно абсурдную догадку. Эскель, который не был его Эскелем. Множество ведьмаков в одном месте, что ощущалось знакомым, но тоже в неправильном смысле. Чародейка, которую ведьмаки не опасались. Мужчина с белыми волосами, запаха которого он не чувствовал. Может быть, потому что мужчина обладал таким же запахом, как и он? И разве не… Кому, как не ему, верить в параллельные миры? В голове раздался истеричный смешок. Действительно, кому, как не ему? Мужчина сделал шаг вперёд, и Геральт непроизвольно отступил вглубь комнаты, слегка прикрыв дверь — достаточно, чтобы, если что, быстро её захлопнуть, но недостаточно, чтобы перестать видеть незнакомого ведьмака. Геральта. Это был Геральт, не так ли? Разве что Геральт не был готов к такому Геральту. Мужчина был старше его, ощущался и выглядел гораздо массивнее самого Геральта. Мужчину тут явно хорошо кормили, и от этой мысли желудок сжался, намекая на многодневный голод, но не настаивая. У него были белые волосы, но у Геральта они тоже были — может быть, грязные и спутанные, перевязанные простой бечёвкой, но белые. Удивляло другое. На лице этого мужчины не было шрама. Геральт не совсем понимал, завидовать ли ему отсутствию шрамов на лице мужчины. По сравнению с ним, сам Геральт выглядел мало того, что юнцом, ещё вчера бывший ребёнок, так ещё и юнцом, которого хорошо пожевали. Лицо у него было истерзано даже больше, чем у того ведьмака, которого он знал по масс-медия. Конечно, у него был шрам, пересекающий правый глаз, который игрового ведьмака буквально продавал (совпадение, которому Геральт, если честно, был немного рад), ещё один шрам кривовато пересекал переносицу (вот что бывает, когда вам пытаются откусить лицо), спускаясь разрывом на левую щёку (именно в этом месте кожу схватили челюстями, как можно было догадаться), и один росчерком начинался над левой бровью и уходил в левую сторону под волосы. Ещё бы немного глубже, и ему бы снесло половину головы той сраной ловушкой — хорошо хоть, отделался лишь шрамом. Впрочем, жизнь ведьмака не была лёгкой. Геральт был уверен, что под одеждой у мужчины явно не тело греческой статуи — без изъянов и трещин. Хотя нет, плохое сравнение — ведьмак же, мышцы, тело у него должно быть красивое. Господи, о чём он вообще думал. Мужчина продолжал терпеливо молчать и не двигался, и Геральт тоже не торопился начинать разговор. Наконец, немного смирившись с собственным повторным, блять, попаданчеством (Господи, за что!?), Геральт взял себя в руки и приоткрыл дверь, впрочем, не спеша впускать гостя в комнату. В крайнем случае, он всегда мог захлопнуть дверь, прихватить своё имущество и вылезти из окна — Геральт уже падал с обрыва, он выживет. Это, конечно, будет больно, но не больнее смерти. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — приветствие или что-то в этом роде — но горло сдавило, и он был вынужден снова его закрыть, чтобы не стоять, как идиот, с открытым ртом. Из горла вырвался низкий, глубоко несчастный звук, и он чуть не подпрыгнул, когда услышал от другого Геральта такой же горловой звук — будто тот подбадривал его, не давя словами. Ну что ж, э-э. Коммуникация налаживалась?