5.

Нельзя поливать ядом поле, на котором хочешь вырастить цветы.

***

      — Ты что тут делаешь? — истеричный шепот сорвался с моих губ, заставляя связки болезненно дрожать. Я не верю своим глазам: на моём балконе, облокотившись, как на шезлонг на пляже, стоял демон с мятными волосами.       Казалось, он сейчас попросит принести ему коктейль с зонтиком. Несмотря на эту безупречно-спокойную позу, сквозь нее просачивался шлейф беспокойства, даже почти страха.       — Я пришел к тебе, — словно это должно было моментально прояснить вселенский заговор, ответил Бейби. Он оттолкнулся от перил и подошел ко мне медленно, но не как голодный тигр, а как сонный ленивец, которому лень делать лишние движения, — Хочу погулять с тобой, — наконец объяснил он, и от этого мои брови попытались совершить побег с лица.       — П-погулять? — я тупо переспросила, не в силах вновь надеть маску железной леди, выкованную в огне сомнений и полированную цинизмом, — Для чего? Ты… ты хочешь меня съесть? Сначала погулять, а потом на десерт? — я прищурила глаза и медленно, как учила Селин, не подавая виду, не привлекая внимания, встала в боевую стойку.       Я готова бить, бежать, вопить. Главное — не дать себя сожрать!       — Нет! — чуть громче, чем положено и задумано, произнес парень. Он на мгновение вытаращил глаза, словно я предложила ему съесть кактус. Подняв руки в комичной позе капитуляции, он выпалил, — Я просто… — демон откашлялся в кулак, словно прочищая горло перед важной речью, и взял себя в руки. Его глаза резко стали уверенными, безупречными, словно их отполировали до блеска. От былого смятения не осталось и следа. — Я правда просто хочу провести с тобой время, погулять. Клянусь, я не хочу тебя есть! Ну, если только не в переносном смысле... — он осекся, и щеки его слегка порозовели.       Я искренне не знала, что и как отвечать. Мой мозг запустил программу «самоуничтожение», выдавая только белый шум. Поэтому я медленно кивнула, не отрывая взгляда. Держать демона в поле зрения было не просто предосторожностью, а вопросом выживания. По крайней мере этому меня учили.       — Допустим, гипотетически, в параллельной вселенной, где я сошла с ума и согласилась, то куда мы пойдём? — я скрестила руки на груди, демонстрируя недоверие, толщиной с Великую Китайскую стену. Конечно же, идти с ним я никуда не собиралась, но любопытство, эта маленькая гадкая обезьянка, живущая в моей голове, вдруг начала бить в барабаны. Оно захлестывало меня, как цунами из вопросов и подозрений.       — М, — он отвел взгляд и ткнул куда-то рукой в темноту, — Вон там парк есть, думал туда.       В действительности, это был не просто парк, а портал в сон наяву. Ночью он расцветал колдовством: фонари, словно медовые луны, рассыпали мягкий, янтарный свет по аллеям, выхватывая из темноты причудливые тени деревьев. Клумбы, словно сошедшие с полотен импрессионистов, подсвечивались снизу изумрудными и рубиновыми огнями, заставляя цветы казаться неземными созданиями. А фонтаны, плескавшиеся неоновыми струями, пульсировали в такт невидимой музыке, создавая иллюзию, что ты попал в сердце кибер-сказки.       Мои прогулки, увы, случались реже комет, и соблазн принять его предложение обрушился на меня, словно лавина.       Я замерла, парализованная не столько самим приглашением, сколько своей мгновенной, неконтролируемой реакцией. Этот короткий импульс ударил под дых, лишая кислорода. Признаюсь, я испугалась. Словно заколдованная, я позволила этому самоуверенному незнакомцу во второй раз вторгнуться в мои мысли, превращая мой рациональный мозг в сладкую, липкую патоку.       Время растянулось, стало тягучим и ненадежным, словно паутина, сотканная из утреннего тумана, и неуютным, как свитер, связанный бабушкой из колючей шерсти.       — Бейби, — проговорила я, словно пробуя на вкус каждое слово, — Давай отбросим эту сахарную вату и поговорим начистоту. Мой уровень доверия к тебе настолько низок, что даже пойти в парк при свете дня с тобой кажется смертельным номером, а уж ночью… — я мысленно выделила слово «ночью» жирным шрифтом, подчеркнула его кроваво-красным маркером и обвела тремя слоями колючей проволоки. Потому что, будем честны, прогулка с демоном в любое время суток — это как игра в русскую рулетку с полным барабаном. Конечный результат один: быть съеденной, переработанной и переваренной в адском котле.       — Я понимаю, — демон вздохнул, и этот вздох был настолько густым и тяжелым, что казалось, он способен сорвать опавшие листья с деревьев. Но он собрался с духом, поднял голову и заглянул мне прямо в глаза… или, скорее, попытался просканировать мою душу на предмет уязвимостей, — Счастливой ночи, Мармеладка.       И он просто исчез. Ни розового дыма, ни пафосных угроз, ни театральных прощаний, словно я только что не отшила его… свидание?       Стоп, стоп, стоп!       Свидание?!       Мой разум, ты издеваешься?! Это что, какая-то изощренная форма внутреннего саботажа?

***

      У девушек начались не просто проблемы — конкретные тектонические сдвиги сотрясали самый фундамент их дуэта, заставляя его содрогаться в предчувствии неминуемого разрушения.       Нет, формально всё было в порядке: битвы выигрывались с завидной регулярностью, песня вырвалась из заточения черновиков в законченную мелодию, а их синхронное пение по-прежнему заставляло мурашки танцевать на коже слушателей. Но это всё — лишь фасад. Внутри, в самом сердце их дуэта, расползлась ледяная трещина, грозящая поглотить всё тепло.       Доверие испарилось, оставив после себя лишь горький привкус пепла. Та нить, что некогда связывала их невидимыми, но прочными узами, сплетенными из общих мечтаний и надежд, теперь натянулась до предела, готовая в любой момент оборваться, оставив после себя лишь фальшивый звук.       Между ними клубилось ярое напряжение, словно молния, томящаяся в душном небе, готовая испепелить всё вокруг при малейшей искре. Недосказанность висела в воздухе, подобно густому, удушающему туману, не давая дышать полной грудью. И это пугало до леденящего озноба, заставляя сердце бешено колотиться в груди.       Ведь я понимаю: их сила не в безупречных нотах и идеально выверенных движениях. Она крылась в той нерушимой, почти телепатической связи, в той безграничной любви, что некогда связывала их. Сейчас же эта связь трещала по швам, истончалась, как старая ткань под пальцами безжалостного времени. И это надвигающееся разрушение ощущалось так остро, так болезненно, словно наблюдаешь, как карточный домик, построенный с такой любовью и тщательностью, рушится под порывом ледяного ветра, погребая под своими обломками веру в лучшее, веру в победу.       И вот сейчас я чувствую — их тренировка пойдет под откос. Воздух на сцене вибрирует, гудит натянутой струной.       — Это не та песня!       Голос Руми врезается в музыку — резко, как осколок стекла в идеально гладкую поверхность. В нём столько отчаяния, что воздух вокруг будто горчит: полынью и пеплом. Она резко взмахивает руками, и музыка обрывается на полуслове, захлебнувшись собственной мелодией.       Охотницы замирают. Сначала тревожно, потом — с нарастающим раздражением. Переглядываются в безмолвном диалоге: «Опять двадцать пять». Это уже не в первый раз — Руми твердит, что их песни отравлены, что слова пропитаны ненавистью, а не силой. Что они поют не гимны, а похоронные марши по собственной душе.       Я редко вмешиваюсь в их творческие муки. Обычно у них выходит гениально — эти девушки умеют превращать хаос в симфонию. Но сейчас я на стороне лидера — той, кто пытается достучаться. Не дожидаясь, когда перепалка перерастет в спонтанную охоту на демонов (а это случается с пугающей регулярностью, будто по закону подлости, который они упрямо не замечают), я поднимаюсь со стула. Откладываю в сторону кипу бумаги с контрактами — потом перечитаю, если успею. Вступаю в разговор, стараясь, чтобы голос звучал мягко, но непоколебимо. Как сталь, обернутая в бархат.       — Руми хочет сказать: раньше вы пели о силе. О достоинстве. О вере в себя. Но никогда — о демонах. Им не посвящали песен. Нельзя поливать ядом поле, на котором хочешь вырастить цветы.       Мира оборачивается ко мне. Медленно. Будто за эти несколько секунд пытается усмирить внутреннюю бурю, развести нервы по разным углам сознания, чтобы не взорваться. Ее лицо — маска спокойствия, под которой кипит лава.       — Так, стоп! — розоволосая зажмуривается, выставив ладони вперед, словно отгораживается невидимым щитом от наших слов, — Девочки, вы с ума сошли? У нас нет времени все переделывать! Мы ненавидим демонов — поем о ненависти. Где здесь ошибка? — ее голос звенит, как тетива перед выстрелом.       — Мира, я не затеваю ссору. Я пытаюсь донести другое: вы должны быть единым целым. Ваши голоса — важны. Ваши песни — важны. Но Хонмум создается не ими, а вами. Вашей связью. Тем, что между вами. Если её не станет — бум.       Словно в подтверждение моих слов, мерцающий купол над нами вздрагивает крупной дрожью. По его поверхности пробегают разноцветные искры, и вдруг он окрашивается в ядовито-розовый — таким приторным, что, кажется, им можно подавиться. До зубной боли. До скрежета.       Охотницы снова переглядываются. В их глазах по-прежнему горит решимость, но где-то в глубине, на самом донышке зрачков, что-то надламывается. Трещит по швам, расходится паутиной.       Пламя горит уже не так ярко.       — Девочки, — останавливаю их осторожно, но весомо. — Есть одна закономерность. Барьер раскалывается... — делаю паузу. Ровно столько, чтобы слова провалились в сознание, осели на дно, проросли корнями, — ...как только между вами вспыхивает ссора. Возникает недопонимание, и он трескается, — я пожимаю плечами, — Может, совпадение. Просто теория. Но... поговорите друг с другом. Хорошо?       Тишина становится густой, почти осязаемой. Ее можно резать ножом и раскладывать по тарелкам.       — Мы поговорим, Джен. Спасибо, — Зои подходит первой. Её руки обвивают мои плечи — легко, словно я песочная скульптура, которую вот-вот смоет волной. В этом объятии — воздух, свет и что-то невыразимо хрупкое. И я не могу отказать. Ни себе. Ни ей. А главное — зачем? Ломать комедию?       Я отвечаю тем же, на секунду прижимая её крепче. Мол, держись, сестрёнка, там демоны, а тут я с кофе и контрактами.       — Ты дрожишь, — тихо замечает она, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. Девушка не убирает рук с моих плеч, и этот контакт обжигает даже сквозь ткань, — Всё будет хорошо, слышишь?       Я киваю.       Киваю, хотя вообще-то не в моих правилах соглашаться с такими заявлениями. Слишком пафосно. Но ради неё — пожалуйста.       — Идите, надерите им зад! — машу я охотницам на прощание.       Они уходят. Шаги затихают, оставляя меня в звенящей пустоте. Я снова одна. Наедине с кипами бумаг и тем самым «великим злом», которое, по слухам, поджидает за порогом.       Ирония судьбы: они ушли убивать это самое зло, а я осталась здесь — охранять тылы, подписывать накладные и следить, чтобы у девочек был крепкий моральный дух.       Прямо как в армии, только юбка короче.       Возвращаюсь к документам. Буквы пляшут перед глазами, расползаются муравьиными тропами. Мысли то и дело соскальзывают куда-то в дебри. Волею-неволей возвращаюсь к встрече с демонами. Меня никак не отпускает фраза о том, что охотниц всегда, абсолютно всегда было лишь трое. Я знала об этом, конечно. Знала, но как-то не придавала значения. По полной программе не придавала. А теперь оно захлестнуло. И кто я такая, спрашивается? Четвёртый лишний? Девочки мне дороги, и я знаю, что дорога им. Никогда не чувствовала себя лишней. Наоборот — я словно тот клей, который скрепил их когда-то и продолжает скреплять, пока они рубят нечисть.       Но если прикинуть холодным, аналитическим умом (которым я тут якобы славлюсь), то я не должна быть на этом месте. Да, Зои — моя сестра. Но родители-то не в курсе, что их дочь не просто всемирно известная певица, а самая настоящая бесстрашная охотница на сверхъестественное. Хотя, родители — тоже семья. Как я вообще вписалась в их троицу? И главное — почему?       Спросить у Селин? Бесполезно. Она редко отвечает не загадками. А если и отвечает, то приходится полдня расшифровывать. Сама разберусь. Обязательно. А пока — контракты, контракты. Кто-то же должен оплачивать этот балаган.       Но в голову продолжает лезть дурацкая мысль. Липкая, как карамель на пальцах. Если меня правда не должно быть здесь — то почему я здесь? Почему именно я? Случайность? Вселенский сбой? Или есть какой-то план, о котором мне не говорят, потому что боятся: вдруг я сбегу?       Я бы не сбежала. Честно.       Но знать хочется.