Spiritus quidem promptus est, caro autem infirma

      Алукард смотрел на себя в зеркало, ощущая, как чувство отвращения подбирается тошнотворным комом в горле. Даже после года, проведенного в гробу, он выглядел не так плохо, как сейчас. Проведя пальцами по щеке, ощутил плешивую щетину, которой у него не было отродясь. Скользнул ладонью к вискам, оттягивая сальные, слипшиеся корни волос, брезгливо морщась от запаха. И как он раньше не замечал своего состояния? А впрочем, какое вообще дело, как ты пахнешь и выглядишь, когда твоя компания — лишь сырые стены с оборванными гобеленами и голодные крысы, ползающие по погребам?       Он опустил взгляд на медный таз, в который капала вода из протекающего крана, видя в нём всё то же жалкое отражение себя. Рядом лежали острая бритва, чудом не тронутая ржавчиной, и кисточка. Оставалось взять это в руки и привести лицо в порядок. А ещё нужно было набрать ванну и смыть с волос смесь кожного сала, пота и осевшей на всё это пыли и грязи, слепившей белокурые пряди, которые даже казались какими-то серыми.       Сама мысль о том, чтоб выполнить все эти заурядные мероприятия, казалась для Адриана какой-то невыносимо утомительной. Руки были ватными, а тело будто из мягкой глины -– того и стремилось плюхнуться поближе к земле, растечься неясной консистенцией и в ней же застыть.       Адриан упёрся руками в столик. Помотал головой, жмурясь, но теперь собственный варварский, неотесанный облик плотно укоренился в голове, и от этого становилось тошно.       Следом за отвращением подступил гнев. Он ощущался как рой вшей, забившихся под одежду. Эта масса копошилась на грязной коже, кусала мелкими жвалами и сосала кровь; паразиты плодились с неимоверной скоростью, расползаясь всё шире, сводя с ума и не оставляя ни единой лазейки для побега.       — Чёрт, — прошипел Алукард, хлопнув ладонью по лицу, чувствуя, как его потряхивает от злобы.       Глупая, мелкая девчонка, прибившаяся к стенам дома, как побитая псина. Если б не она, Адриан бы и не заметил этого. Не обращал бы внимания на забившуюся под ногти грязь. Не видел бы в отражении свое помятое лицо и грязные волосы. Не ощущал бы тошнотворный запах от себя, как у пьяницы из трущоб. Если б не её раздражающая болтовня о чистоте, он бы не видел, как запустил отчий дом — последнее, что осталось от семьи. Если бы не её дыхание, не дребезжащий пульс и запах свежей крови, он бы уже и не вспоминал, как давно ни с кем не контактировал. Если бы эта глупая девка не явилась на порог, Алукард бы и не вспомнил о том, как ему плохо, не видел бы последствий своего одиночества.       Он стал тем, кого презирал, и от этого зудящего отвращения и гнева хотелось содрать с себя кожу. Или вовсе ничего не делать.       Вышвырнуть эту девку из дома прямо сейчас и забыть. Вернуться к хмелю и креслу и высовываться из дома лишь в те моменты, когда надо отлить. И то, если сил на то, чтобы дойти до дверей, хватит. Но нет же, теперь во всех отражающих поверхностях он будет видеть свое убогое лицо, которое может посоревноваться с неотесанной мордой Бельмонда. А если выставит гостью прям сейчас — оставит на себе ещё и тень морального урода.       А не моральный ли урод сейчас смотрит на него в зеркале?       Он впился грязными ногтями в столик.       Не урод, убивший своего отца, отражается в воде?       Высохшая древесина затрещала под его напором.       Не отражение ли урода, не сохранившего человечности, смотрит на него со всех окон? К чему это мыло и вода, если это не очистит его запятнанную душу? К чему жалость к рыжей блуднице, к чему былые геройства, к чему этот таз и эта бритва…       Столик сорвался с места. Таз с грохотом рухнул на пол, вода из него расплескалась по всей ванной, принадлежности разлетелись кто куда.       — Надо избавиться от девчонки, -– бросил Цепеш, отворачиваясь от искаженного отражения в луже воды и выметаясь прочь.       Охваченный решимостью, которую боялся спугнуть ожиданием, без стука и предупреждения ворвался в комнату Джульетты. Он дал ей достаточно времени перевести дух и зализать раны. Сейчас она может выдвигаться, ни к чему сидеть тут до утра.       По крайней мере, так он рассуждал, подходя к кровати, в которой покоилась гостья. И чем ближе был — тем слабее становилась решимость.       Под треск угасающего камина Джульетта мирно спала, скрутившись, подтянув колени к груди и сжимая уголок подушки хрупкой ладонью. Сейчас она выглядела ещё более беззащитной, чем когда прибилась к стенам Кастлвании. Когда он навис над ней, её лицо чуть поморщилось: брови взмыли вверх и как-то жалостно насупились, словно тело сквозь сон умоляло о том, чтоб его покой не тревожили. Она скрутилась сильнее, пытаясь укрыться от разгулявшегося сквозняка. И всё это в мгновение разрушило хрупкую уверенность Адриана. Рука, тянувшаяся сдернуть простынь и вышвырнуть девушку, натянула ткань выше, прикрывая хрупкую спину.       В комнате, залитой тусклым тёплым светом, будто что-то изменилось. Паутины по углам уже не было, как и пыли на полках. Оборванный ранее гобелен, украшенный вышитыми гладью белыми лилиями, висел как прежде. На стуле, поставленном перед затухающим огнем, покоилось её платье, уже выстиранное и сырое. За то время, что он, будучи в добром здравии, боролся с нежеланием привести себя в хоть сколько-то пристойное состояние, раненая, истощенная девчонка привела в порядок целую комнату, придав ей ранее несвойственный уют.       Его охватил стыд.       Он взял немного дров, кинул их в прогорающий камин и сел на край кровати, выжидая, чтоб огонь не угас окончательно. Джульетта даже не шелохнулась.       Как глупо и позорно себя ощутил Алукард рядом с ней. Потерявшая дом и семью, вынужденная продавать себя, гонимая инквизицией, Джульетта в отчаянии явилась к нему на порог, моля о крове, а он хотел её выставить лишь за то, что она посмела нарушить его отшельничество.       Алукард, сын великого Дракулы, борец с нечистью, защитник человечества и убийца вампиров, оказался слабее хрупкой девчонки, что сейчас глубоко дышала, восстанавливая те огромные силы, что покоились в бренном теле.       Он смотрел на то, как в её волосах мелькают огненно-рыжие блики костра, и гадал: сколько воли к жизни может быть у человека? Потерять абсолютно всё, включая право на тело, и продолжать отчаянно хвататься за свое существование. Как удивительны всё-таки люди. Хрупки и несовершенны, глупы и неуклюжи, но так полны воли к своей скоротечной жизни. Или оттого они и цепляются за неё, понимая, что век их короток?       Он смотрел на рыжие кудри и пытался найти в их витиеватой буйности ответы. Но они молчали. А Джульетта тем временем глубоко дышала, и сердце её билось в груди, гоняя теплую, живую кровь по слабому, но полному воли телу, которую он мог отнять лишь одним укусом.       В какой-то момент Алукард осознал: чем дольше он смотрит, тем меньше видит. Не было уже фокуса на медных локонах, что, подобно плющу, захватили всю простынь — сейчас они казались мутным полотном. Зрение затуманивалось, уступая место слуху, улавливающему пульсацию артери, и обонянию, чуящему аромат свежей крови под повязками. Десны зазудели, желая полностью высвободить острые клыки, единственное предназначение коих было в том, чтобы разорвать Джульетту на части. Желудок скручивался от голода.       Алукард подорвался с места, зажав нос рукой, и покинул Джульетту, бросив взгляд на камин, в котором разгорелось пламя. Ослабшие ноги ощутили последствия голода, будто вспомнив, что давно не получали энергии, и понесли его в столовую, где ждала очередная бутылка вина. Чаши для него он уже давно не доставал — не видел особой нужды. Просто вынул пробку, припал губами к горлу, жадно хлеща алый напиток. Оторвавшись от бутылки, откусил от головки сыра кусок, следом за которым последовал прогорклый хлеб, а потом сделал ещё один глоток вина — теперь, чтоб избавиться от едко-землистого вкуса. Еда упала в пустой желудок, и он тут же заурчал.       Адриан посмотрел на столешницу, всю в крошках и чём-то липком, происхождение чего ему не хотелось знать. Кусок сыра был погрызен мышами и задубел, а хлеб будто покрылся каким-то пухом. Кажется, плесень. А ведь ему думалось, что с этой буханки он не так давно срезал зацветшую корку, но когда это было, вспомнить не мог. Да и срезал ли? Или только думал о том, что следовало бы срезать…       «Да и чёрт с ним, — Адриан хлебнул ещё вина, — хотя б поел».       Он плюхнулся за стол, заливая в себя алкоголь, но жидкость встала поперек горла. Он стукнул бутылкой по столу и повесил голову.       Грязные руки зарылись в сальные волосы. Ещё сегодня на закате он не ощущал ни тошнотворно-мускусного аромата своего тела, ни липкости рук, ни жирности волос. А сейчас собственный запах выедал глаза, а от грязи хотелось содрать с себя кожу.       На кухне с ним была лишь осязаемая тишина. Она пылью осела на всех поверхностях, забилась в тёмные, далёкие углы так плотно, что, казалось, её уже не прогнать. Теперь она — вечная гостья замка.       — Во что я превратился?       Ответа не последовало, но спину вдруг неприятно захолодило. Будто сквозь эту густую, плотную завесу пробивалось нечто иное — совершенно неосязаемое.       — Не смотри на меня так, Сифа, — сказал он, хотя в комнате никого не было. — Я не оставлю её. Тревор вот меня понимает. — обращался он к чему-то позади себя       Адриан сделал паузу, давая высказаться тряпичным куклам, хотя говорили лишь его голос разума и совесть.       — Сифа слишком позитивно влияет на тебя, Бельмонд, — поморщился он брезгливо. — Может, мне и нужна компания, но точно не проститутки, которая едва держится на ногах. Я достаточно сделал для человечества – теперь пускай сами. Организовывать приют тут не намерен.       Снова пауза.       — Хорошо, побреюсь я, только не смотрите на меня так осуждающе, — цыкнул он, подрываясь с места и тут же хватаясь за стол, чтоб удержаться. Алкоголь ударил в голову. — Но мил с ней не буду, — упрямо донеслось уже из коридора. Лишь бы поскорее сгинуть с глаз долой от взглядов-пуговок, взывавших к трезвости.       Через сложные моральные терзания Адриан таки добрался до ванной. Там он вернул на место опрокинутую столешницу и медный таз, набрал в него воды. Неохотно выудил бритву, кисточку и кусок мыла из лужи, что расплылась по полу. Встав перед зеркалом, вновь взглянул на себя, чуть постоял. А затем, смиренно выдохнув, наконец ополоснул лицо, взбил пену и взялся за лезвие.       Вода в тазу помутнела, зато лицо Алукарда вернуло себе аристократичную бледность и гладкую кожу. Правда, теперь на фоне чистого лица грязные волосы смотрелись ещё паршивее. Пришлось набрать ванну, чтобы хоть немного исправить ситуацию. С первого раза пряди отказывались даже хорошо намокнуть, но спустя несколько часов пыток волосы наконец были чисты и распутаны.       Когда Адриан вылез из ванны, лужа, разлитая им же, никуда не исчезла. И хотя до этого до неё не было никакого дела, теперь она раздражала. Пришлось протереть своими грязными вещами — всё равно сжечь их было куда проще, чем выстирать.       А когда Алукард достал чистую рубаху и штаны из шкафа, стало как-то некомфортно находиться в грязной комнате.       Нет, в одиночку с таким объёмом работ он точно не справится. Надо разобраться с големами, но пока на это не было сил и желания, так что Адриан решил остановиться хотя бы на смене постельного белья. Знать бы только, где его искать.       Пришлось рыскать по шкафам и полкам, открывая и закрывая скрипучие дверцы. Из одного прямо в лицо вырвалась целая орава моли.       — Чёрт, – Алукард отмахнулся от насекомых. — Ну и бардак.       Сморщившись при виде погрызенных мехов, он уже собирался захлопнуть створку, как вдруг взгляд зацепился за чудом уцелевший шерстяной плед. Развернув ткань, дампир обнаружил внутри иссохшую ветку лилии, что, по всей видимости, и отпугивала прожорливых бабочек.       Встряхнув находку, Алукард полностью окинул взглядом полотно. Чудо, но действительно ни дырочки, не считая кружевной окантовки. Вполне сносный, мягкий плед.       На ум почему-то сразу пришла Джульетта с её длинными, сырыми волосами, отчаянно кутающаяся в тонкую простыню в жалких попытках согреться.       Он обещал, что не будет с ней мил, но решил проявить элементарную вежливость.       Она всё так же спала, всё так же поджимая ноги к груди, всё так же подрагивая. Стараясь не потревожить спящую, Адриан осторожно укрыл девушку и прикрыл дверь — теперь уже до утра.       Свои простыни так и не сменил.