Vita mortuorum in memoria est posita vivorum

      — Джульетта, — едва слышно прохрипела она, — де Салерно.       Адриан оцепенел, услышав её фамилию. По нервным клеткам пробежал ток, импульс, и его рука рефлекторно сжала её тонкую шею сильнее, перекрывая кислород.       В глазах Джульетты потемнело. Пальцы, отчаянно пытавшиеся разжать грубую ладонь Алукарда, ослабли. Сознание утекало, как вода сквозь пальцы. Шары-глаза закатились. С губ сорвался тихий хрип.       Но этот хрип был сигналом, прозвучавшим в тиши замка. Донесясь до ушей дампира, он заставил его резко разжать руку тем же импульсом, что приказывал сжимать ранее. Тело Джульетты рухнуло с глухим грохотом.       — Я сыт твоей ложью по горло, — выплюнул он коротко, бросая презрительный взгляд на свою гостью, жадно заглатывающую воздух, — собирай свои вещи и выметайся.       — Мой лорд, прошу, — она ухватилась за край его плаща почти отчаянно, — я не лгу!        Адриан брезгливо одёрнул её руку и сильно нахмурился, разочарованно вздыхая.       — Да будет тебе известно, что многоуважаемая семья де Салерно была сожжена инквизицией…        — …в собственном поместье, — она перебила осипшим голосом, прокашлявшись, — три с половиной года назад. — Голос дрогнул, будто горло снова сжали в тиски. — За написание трактатов De Secretis Mulierum et Expulsione Feti и Liber de Sanitate Feminarum et Conceptione, — она потупила взгляд в пол, едва удерживая вес собственного тела на руках, давно потерявших силу. — Инквизиции не понравились идеи отца с матерью о том, что женщины имеют право сами решать, как распоряжаться своим чревом.       Алукард замер в дверях, несколько секунд анализируя услышанное, чувствуя, как ток бегает мелкими мурашками по коже, вынимая из заплывшего вином разума боль воспоминания: о безжалостности пламени инквизиции и о лживой натуре людей.       Очередная ложь? Нет, все факты были правдивы, но откуда ведомы ей? Если только она не…       Он плавно повернул голову, задерживая взгляд на ней дольше, чем следовало.       Презрительный гнев внезапно сменился на скепсис и едва уловимый интерес, а после — на обычную человеческую жалость. Людская натура брала верх перед видом хрупкого, раненного существа с рыжими волосами, как у Георга де Салерно, и кучерявыми волосами-змеями, точно как у его жены Беатриче.       — Эти книги ведь не успели выпустить в тираж. — Он окинул взглядом Джульетту, что дрожала на холодном каменном полу. — Встань и не протирай моей рубахой пол, коль называешь себя фамилией столь уважаемых людей.       Джульетта кивнула. Не подняла взгляд на дампира — не смела показывать ему свои горячие слёзы горя.       Соль въедалась в мелкие ссадины и пекла кожу, однако приводила в чувства.       Она поднялась, цепляясь тонкими пальцами за стену. Силы телу придавали разве что остатки гордости. Ноги всё ещё дрожали то ли от боли, то ли лишь от одного присутствия чего-то настолько мистического и величественного, как сам сын Дракулы. Она стыдливо поправила рубаху, прикрывая усыпанное едва заметными веснушками плечо.       Алукард окинул её взглядом, но больше ничего не говорил. Убедившись, что она в состоянии стоять на ногах, захлопнул дверь, оставляя незваную гостью наедине с потрескивающим камином и разбросанными по полу склянками, полными лекарств.       Когда его шаги раздались по коридору, удаляясь, спектакль был окончен. Джульетта, обессиленная, вновь рухнула на пол, тяжело, шумно дыша. Шея, казалось, всё ещё была стиснута в тисках. Она схватилась за неё, будто пытаясь удостовериться в том, что её сейчас ничего не сжимает, а трахея расположена ровно. Сделала глубокий вдох, ощущая, как грудная клетка плавно расширяется вслед за наполненными лёгкими, и плавно выдохнула. Последнее получилось рвано, но она утёрла слёзы ладонями.       Джульетта бросилась судорожно собирать разлетевшийся инвентарь: окоченевшие некогда пальцы, что теперь пекли и покалывали, согреваясь, совсем не слушались. Они неуклюже хватались за разбросанные колбы с настойками. Салерно жалобно всхлипнула, ощущая, как всю голень пронзает пульсирующая, жгучая боль. Те повязки, что она соорудила в ванной, вновь кровили. Она ощущала, как горячая алая жидкость пропитывает хлопок, что тут же мерзко лип к коже.       Слёзы текли по щекам, а истерика нарастала. Джульетта понимала — через такие увечья она не истечёт кровью, но может навлечь на себя беду. Если не обработать прямо сейчас — есть риск, что раны загниют, а кровь испортится, неизбежно приведя к смерти. Глаза наливались слезами ужаса, а мозг предательски вытягивал из подсознания картинки людей, умиравших от заражения: бледных, с землистой кожей, тяжело дышащих и искривлённых в гримасе ужасных страданий.       И новый поток слёз — от страха, что таков будет её конец.       Кроме того, теперь она видела: комнат здесь предостаточно, и никто не говорил, что они пусты. Не так давно Кастлвания была убежищем вампиров, и одному Дракуле известно, что ждёт её за углом дома страшнейшего вампира.       Возможно, Джульетта здесь лишь лакомство для ночных тварей. Эта мысль вызывала у неё какой-то скорбный смешок. Как глупо будет пережить пожар, геноцид человечества Дракулой, погоню от инквизиции и умереть в месте, куда сама напросилась, наивно надеясь на убежище.       Джульетта попыталась взобраться обратно на кровать. Ноги ослабли. Раненая и вовсе подкосилась, отчего Салерно глухо рухнула на пол, расшибая колени. Но она не сдавалась. Лишь гневно фыркнула и упёрлась покрасневшими руками, пыхтя, попыталась подтянуться, но измученное тело отказывалось слушаться. Охладевшие ладони мерзко покалывали. Она вновь коснулась горячей, тонкой кожи шеи, на которой живо трепетал пульс, теперь уже осторожно, едва касаясь кончиками пальцев.       «Останутся синяки», — пронеслось в голове, и с этой мыслью из глаз хлынул новый поток слёз и горькое всхлипывание от унижения.       Доказывать, что она проститутка, было само по себе унизительно. Но доказывать, что она всё ещё где-то в глубине души де Салерно — чистой воды самоубийство для остатков её гордости.       «Ну же, соберись, — говорила она сама себе мысленно, вытирая бесконечный поток рыданий, — не время себя жалеть».       И тут же новый, ещё более громкий всхлип вырывался из её груди, будто гной из вскрытого абсцесса.       Она так давно не называла себя фамилией отца и матери, что уже и забыла, как оно звучит слитно.       Джульетта де Салерно.       Хотелось повторить вслух, слитно, без пауз. Просто чтоб напомнить себе, кто она есть.       Не блудница. Не ведьма. Не проститутка. Не «Рыжая Джули» из борделя.       Джульетта де Салерно, дочь уважаемого барона Георга и баронессы Беатриче де Салерно, известных врачевателей. Она не звала себя так с того злосчастного пожара. Её имя сгорело в пламени инквизиции тогда, три года назад. А сейчас ей пришлось стряхнуть пепел с него и произнести это вновь.       Джульетта де Салерно — хоть раз, слитно, без запинки. Просто чтоб напомнить, что она — всё ещё та самая девочка, бежавшая из поместья через подземные ходы. Дочь своих родителей.       Но вместо полного имени получалось нечленораздельное всхлипывание, судорожные вздохи и мычание, будто она окончательно скатилась до уровня грязной свиньи из стойла, отчего лицо морщилось от отвращения к самой себе.       Она зажмурилась, подпирая тяжёлую голову, растирая опухшие, покрасневшие от рыданий глаза.       Боль в ноге уже не беспокоила. Кровь, сочившаяся из ран, теперь не казалась проблемой. Даже если привлечёт ночных тварей — плевать. Она была готова умереть ещё тогда, когда Дракула начал свой парад смертей, потому что понимала его. Она не могла судить того, кто просто имел ресурс сделать то, чего желала когда-то она — мести.       Но после пришла другая мысль, более глубинная — она не просто де Салерно. Она последняя из рода Салерно. Единственная выжившая хранительница знаний и умений своих предков, последний потомок, по венам и артериям которого ещё бежит живая, чистая кровь тех, кто стремился нести просветление. А значит, за жизнь придётся побороться.       Руки вновь упёрлись в короб кровати. И снова попытка.       Алукард беззвучно зашёл в комнату именно в момент этого самоосознания Джульетты, выливавшегося в почти нелепую борьбу человека с гравитацией. На руке он держал поднос с кувшином с чистой водой, шёлком и парой дополнительных склянок, что смог найти в подвале, за которыми он, собственно, и уходил.       — Кхм, — кашлянул он в кулак, давая о себе знать. В комнате тут же раздался грохот — почти вскарабкавшаяся на кровать Джульетта рухнула на пол от его появления. — А я смотрю, тебе понравилось протирать собой пол, — вскинул он брови, видя, как его гостья краснеет от его упрёков пуще прежнего. — Ты точно проститутка, а не гувернантка? Или у твоих господ был фетиш на чистые полы?       — Нет, мой лорд, — фыркнула она, вновь упираясь руками в деревянный короб кровати. — Однако сама я предпочитаю чистоту. Как известно, грязь порождает болезнь.       — И поэтому ты решила обваляться в пыли? — поинтересовался он, ставя поднос на прикроватную тумбу.       Джульетта раздражённо поджала трясущиеся губы, ища ответ на его вопрос, но вместо этого нашла лишь его руки у себя под мышками.       Адриан подхватил её под руки и уложил на кровать, будто куклу. Улеглась без сопротивлений, словно котёнок, которого подняли за шкирку и указали, где его место.       Она чуть приподнялась на кровати, наблюдая за Алукардом, что поднимал разлетевшиеся флаконы и пробирки с пыльного пола, украдкой рассматривая его чуть испуганными, но полными любопытства глазами. Волосы были ещё сальными и спутанными, но кожаного плаща на нём более не было, а вещи были поменяны на чистую тунику и штаны. Сейчас он не смердел, как прежде — от него пахло мылом и всё ещё едва ощутимым флёром забродившего винограда.        «Переоделся ради гостьи?» — сдержала она лёгкую усмешку, наблюдая за тем, как Алукард рядом с подносом ставит медный таз, где были аккуратно сложены все настойки.       — Раздевайся, — приказ прозвучал как оплеуха.       Джульетта замерла.       Пыталась понять, верно ли услышала.       Ошибки быть не могло — она знала эту короткую фразу, будто надрессированная собака.       Живое любопытство в её глазах потухло так же быстро, как и вспыхнуло. Глаза сначала округлились от шока, который быстро сменился немым смирением.       Забывшись в страхе того, что Алукард — сын Дракулы, она совсем не учла того, что он ещё и мужчина. А потому она может быть тут не только едой, но и…       Джульетта подцепила края длинной ночной рубахи, чуть приподняла бёдра, собирая ткань гармошкой до талии, и потянула её вверх, снимая через голову. В рассечённом боку тут же раздалась жгучая боль, но она не смела пискнуть. Лишь бережно сложила белую рубаху, едва запачканную кровью, и легла на спину, глядя в потолок в ожидании следующих команд.       Изображать страсть без должной платы она была не намерена.       Она вновь бросила короткий взгляд на Алукарда, что не спешил, возясь с чем-то у подноса и медного таза.       Он, конечно, даже со своими длинными, слипшимися у корней локонами, выглядел благороднее, чем большинство её клиентов, но настрой был всё равно не для того. Она видела как самых прекрасных мужчин, так и самых омерзительных, и всё это смешалось в мешанину тел и лиц в череде грязных воспоминаний, где-то не сильно далеко от воспоминаний об умирающих в горячке.       Джульетта вновь повернулась к потолку, разглядывая там доски, а потом — к стене, улавливая на ней тонкую полосу лунного света, скользя по этой дорожке взглядом к окну, сквозь которое и пробивался источник.       Алукард же терзаний Салерно не наблюдал. Весь его мир сузился до ушка изогнутой иглы и шёлковой нити, которую он неумело пытался продеть. После очередной неудачной попытки он бросил короткий взгляд на Джульетту и чуть опешил. Она лежала на спине, полностью обнажённая. Длинные, едва начавшие высыхать рыжие волосы липли к её веснушчатым плечам, создавая витиеватые узоры. Краем глаза заприметил полные груди, но тут же перевёл внимание на выпирающие рёбра, кожа на которых натягивалась при каждом частом вздохе, и впалый живот, словно ела нормально она крайне давно. Опускать взгляд ниже он не посмел. Поза её на кровати, будто она кадавр на столе, была несколько смущающей в своей откровенности и безучастности одновременно.       Он не понимал, что за странное положение она заняла: всё тело ему было совершенно не нужно. Чуть нахмурившись, пытаясь понять логику сего положения, Алукард тяжело вздохнул.       — Джульетта, — делая паузу, перевёл он взгляд на иглу с продетым в неё шёлком, дабы ещё больше не вызывать недопонимания, — мне нужно осмотреть твои раны, а не всё тело. Повернись, пожалуйста, на здоровый бок, — пояснил он, концентрируя всё внимание на стеклянных флаконах. Выбрав один из них, он поставил его ближе к Джульетте, не глядя на неё. Лишь слышал ворох простыней. — Выпей это, — скомандовал он уверенно, — и, — голос едва дрогнул, — прикрой непострадавшие части тела рубахой или одеялами, в комнате всё ещё может быть прохладно.       Джульетта чуть замерла, анализируя слова Алукарда с лёгким недоверием. Щёки вспыхнули алым, ярче, чем кровь на повязках. Она мгновенно схватила рубаху и накинула её сверху, прикрывая хотя бы груди и ягодицы, пряча смущённый взгляд в пол.       «Полоумная», — ругалась она сама на себя, а после чуть скривилась. Уже не от отвращения к самой себе, нет.       От отвращения к самому ходу своих мыслей.       Она настолько привыкла к жизни в борделе, где она не более, чем тело для утех плотских и душевных, что в её голову и на долю секунды не закралась мысль о том, что у Алукарда, стоящего перед ней, могут быть иные цели. Возможно, куда более благие, чем она могла себе нафантазировать.       «А может, он хочет залечить, чтоб потом использовать?» — будто шептал против её воли какой-то паразит в голове, выевший давно всю веру во что-то хорошее.       Джульетта украдкой подняла взгляд на Алукарда, что тщательно отмывал собственные руки в каком-то едко пахнущем растворе. Он даже не глядел на неё. В нём не было и намёка на похоть, которую она считывала с полувзгляда.       — Что это? — спросила Джульетта, бережно подхватывая тонкими пальцами флакон с мутной жидкостью.       — Не знаешь? — чуть удивился Алукард. — Tinctura Opii.       Джульетта тут же резко, но крайне аккуратно поставила флакон на место.       — Я не буду, — строго отказалась она, приподнимаясь на локте, чтобы Алукард точно видел протест в её глазах. — Мои раны не настолько серьёзны.       Рука Алукарда смело легла на раненый бок, прямо под раной, чтобы можно было видеть глубокий, рваный порез. Девушка мгновенно ойкнула и резко затихла.       Алукард чуть наклонился, осматривая рану. Его пальцы скользнули по тонкой белой коже, осторожно касаясь воспалённых краёв раны.       Джульетта тихо шикнула, ложась головой на кровать.       — Как тебя так? — поинтересовался он, осторожно ощупывая рану, ощущая мягкие, влажные и, самое важное, неповреждённые мышцы.       — Лес на пути к вашему замку не особо бережен к шелкам, — сквозь сцепленные от боли зубы прошипела Салерно, однако Алукард продолжал пристально изучать рану, всё ещё держа руку на талии девушки, но даже в его касаниях не было никакого потайного смысла.       Алукард чуть расслабился: благо, глубже мышц Джульетта ничего не повредила.       — Останется шрам, — констатировал он. — Если зашить, будет не таким приметным.       — Вы владеете навыками хирурга? — чуть удивилась Джульетта.       — Матушка пару раз показывала, — беря заранее смоченную травяным раствором марлю, Алукард бесцеремонно начал обрабатывать рану и кожу вокруг.       Тело Джульетты будто пронзил жгучий ток. Она дёрнулась, скрипя зубами, морща лицо от боли, выпуская воздух изо рта в моменты, когда рука Алукарда отстранялась от раны, и вновь шумно вдыхая. Слыша, как её вынужденный спаситель возится с инструментами, она уткнулась лицом в подушку, но любопытный глаз так и норовил скользнуть по сосредоточенному лицу дампира, не выражавшему ничего, кроме крайней степени озадаченности самим процессом хирургической обработки повреждений. Она видела, как он на третий раз-таки продевает шёлковую нить через тонкое ушко изогнутой иглы, как берёт неверно пинцет для ушивания ран, как хватается за стопку марли, будто брюхо планирует вспороть, и в груди у Джули что-то сжалось от неправильности этого процесса. Она сотню раз была на месте Алукарда, но никогда — на своём. Теперь же у неё была уникальная возможность понять своих больных, наблюдавших за ней так же украдкой со стороны, не зная, к чему и готовиться.       Влажная марля вновь коснулась бока, обрабатывая рану антисептиком с фальшивой уверенностью. Раствор смешался с кровью и тонкой дорожечкой потёк по животу, вызывая волну мурашек и впитываясь в рубаху. Сталь инструмента коснулась тела. Волосы встали дыбом. У кого сильнее — сложно судить.       — Стойте! — она резко схватила руку Алукарда. — Вы точно знаете, что делать?       Адриан, что сам храбрился, хоть внешне не подавал признаков того, раздражённо фыркнул. Весь настрой сбился.       — У тебя есть варианты лучше? Коль ты говоришь, что из семьи врачей, то знаешь, что эту рану надо закрыть для твоего же блага, — он убеждал её, но лёгкая неуверенность в своих навыках хирурга говорила ему оставить девчонку разбираться с этим самой.       — Я буду наблюдать.       — Нет. — Адриан склонился над раной. Если она действительно Салерно, он меньше всего хотел бы позориться в глазах более ведающих.       — Я не задавала вам вопроса, мой лорд. — Джульетта чуть приподнялась на локте. Так обзор был лучше. — Я сообщаю вам: я буду наблюдать и подсказывать вам.       Цепеш раздражённо поджал губы, пытаясь уложить проблемную больную.       — По-твоему, я нуждаюсь в консультации проститутки?       — По-моему, я шила больше ран, чем вы, сэр, так что поступитесь своей гордостью, — настойчиво продолжала Джульетта. — Я буду смотреть.       Адриан вдохнул так глубоко, что крылья носа расширились, и плавно выдохнул, находя в этой ситуации плюсы для себя: если она не лжёт и имеет большой практический опыт, то, возможно, сегодня ему удастся научиться чему-то стоящему. И всё же мысль о том, что его сейчас будет поучать девица из борделя, возомнившая себя учёной, вызывала ползающее под кожей раздражение.       — Хорошо, — согласился он, подхватывая пинцетом край раны, сосредоточенно наклоняясь над сочащимся кровью порезом, из-под которого выступали жёлтые зёрнышки подкожной клетчатки, в которые затекла алая жидкость, а на дне, залитом кровью, виднелись мышцы.       Кровь.       От её вида, от близости с ней вдруг бросило в жар, внезапный и дезориентирующий.       Вампирская сущность вдруг дала о себе знать совершенно неожиданно, когда яркий аромат железа ударил в нос сильнее, чем самый крепкий алкоголь в его запасах.       Руки задрожали, пытаясь сосредоточиться на том, где следует сделать первый вкол иглы, а не на мыслях о том, что он голоден. Желудок скрутило в мерзком спазме. За последнее время Адриан не потреблял ничего, кроме вина и сыра из погреба, а тут перед ним распростёрлось главное блюдо.       — Возьмите ближе к ране, — тут же послышался комментарий, выдёргивающий в реальность. — Попробуйте узловой шов, он будет эффективнее.       Её голос ударил по ушам, как жужжанье назойливого комара, но оттого привёл в чувства.       — Я знаю, — цыкнул он и смело проткнул нежную кожу иглой.       Джульетта в секунду зашипела. Руки сжали простыни, оставляя полулуния ногтей на её коже, но тело не дрогнуло, терпя манипуляцию.       — Выкол делайте на том же расстоянии, — тяжело дышала Джульетта, ощущая, как кожу тянут в сторону, — и не затягивайте узел сильно ту… — она прервалась, охая. Глаза зажмурились от колющей боли, что простреливала по всему боку.       Алукард с каждым вколом терпел комментарии девушки вперемешку с её вздохами, борясь уже не с животным, инстинктивным, а с вполне себе осознанным желанием впиться ей в бок и загрызть. Или же в шею? Так было бы куда эффективнее. А возможно, девчонке стоит вырвать язык?       Очередной её томный вздох оторвал от мыслей о том, как бы разделаться с гостьей за её нравоучения. И вздох этот был столь неприличен, что у Алукарда отпадали вопросы, за что инквизиция может гнаться за ней — сие создание точно создано, чтобы искушать на сладострастный грех прелюбодеяния.       — Ты не могла бы издавать звуки поскромнее? — ядовито поинтересовался Алукард, отрывая своё внимание от узлов.       — Боитесь, что уши стен покраснеют? — сдавленно хохотнула Джульетта, вытирая капельки холодного пота со лба. Тело расслабилось и пошло мелкой дрожью оттого, что эта пытка с ушиванием ран наживую взяла небольшой перерыв.       — Боюсь не разобрать, испытываешь ли ты боль или удовольствие, — вздохнул Цепеш, прикрывая кровящую рану марлей.       — По одной из теорий, боль и удовольствие — лишь разная степень одного и того же ощущения, — хмыкнула Салерно, роняя тяжёлую голову на подушку. — К тому же ваши пальцы очень ласковы, — игриво добавила она, пытаясь разрядить обстановку.       Адриан растерянно захлопал глазами, чувствуя, как краснеет от слов Джульетты, и вновь схватился за иглодержатель.       — Тебе следовало бы всё-таки выпить настойку. — Он сделал новый вкол, и Джульетта тут же ахнула, корчась от дискомфорта. Тело дрогнуло против воли, и Алукард тут же вцепился в её мягкое бедро, крепко фиксируя. — Возможно, под опиумом ты менее болтлива и терпима к боли, — продевая нить сквозь рану, заключил Алукард, резко одёргивая руку от женской плоти, аки от огня. — Не дёргайся.       — Или же, наоборот, эйфорична и развязна, как знать, — дрожа от пекущей боли, выдохнула Джульетта, разжимая пальцы на помятой простыне. — Перетерплю. Держите нить всегда натянутой, так шов будет эффективнее.       — Возьму на заметку, когда буду зашивать тебе рот, — Адриан улыбнулся, затягивая узел, начиная улавливать приятное чувство того, что тебе отвечают, когда ты что-то говоришь.       — Поберегите рот, мой лорд! Не лишайте меня дохода! — расхохоталась Джульетта, а Цепеш лишь сдержанно прыснул смехом сквозь сцепленные губы.       Когда рана была зашита, Адриан отстранился, чтоб полюбоваться своим трудом, наглядно видя, что назойливые комментарии Салерно давали свои плоды: последние швы были куда приятнее глазу, нежели первые.       — Неплохо, — сказала Джульетта, осматривая семь швов, каждый из которых не был похож на другой. — Позволите?       Она перехватила инструменты из пальцев Алукарда прежде, чем получила разрешение. Согнувшись в три погибели над второй раной, на голени, от собак, она тщательно промыла её самостоятельно, чуть корчась от жгучей, пульсирующей боли, что вызывали антисептики. Промыв рану растворами, она что-то перетянула внутри раны и сделала уверенный вкол, провела иглой и выколола её напротив, ловко подхватила пальцами нить и затянула узел. Отступив на несколько сантиметров, она повторила ту же самую манипуляцию, сводя края разрыва.       Джульетта была сконцентрирована настолько, что кончик языка забавно выступал между губ, как у увлечённого ребёнка, зашивающего любимую игрушку, а не живую плоть, и в своей увлечённости не видела шокированного и растерянного одновременно взгляда взрослого дампира, что едва поспевал уловить каждое микродвижение девушки, доведённое до профессионального автоматизма.       Что ж, проститутка явно умела сшивать раны лучше, чем он.       — Не сложнее, чем заштопать платье, — обрезала она шёлковую нить.       Алукард нахмурился. Её узлы выглядели аккуратнее на фоне разорванной плоти, которую нельзя было закрывать наглухо, чем его кривая попытка зашить ей бок. Адриану показалось, что если бы она изогнулась и шила себе бок сама, это и то выглядело бы красивее его жалкой попытки быть полезным.       — Закончишь сама. — Цепеш брезгливо скривился, резко выходя из комнаты, оставляя Джульетту с растерянным видом и окровавленными инструментами в руках.