1 глава.

Моторный катер «Туча» пришвартовался у деревянного причала с глухим стуком, от которого солевые наросты на сваях осыпались мелкой крошкой в свинцовую воду залива. Двое конвоиров в синих шинелях, грубо подтолкнув вперед единственную пассажирку, выпрыгнули на скрипучие доски. К ним, не спеша, подошел Федор Иванович Эйхманис. Он стряхнул с рукава кожаной куртки капли соленой воды, окинул взглядом знакомый пейзаж: низкое небо, серые воды, темную полосу леса и бревенчатые бараки, уходящие вглубь острова. Это был его лагерь. Его царство. Пленницу повели по главной, если это можно было так назвать, улице лагеря — утоптанной грунтовой дороге, обложенной по краям колотым камнем. Она шла, спотыкаясь о промерзлые колеи, однако, даже не смотря на арест, шла девушка всё равно уверенно, плечи, скрытые под теплым пальто с меховым воротником, были упрямо расправлены. И впрямь, ее осанке и выправке мог позавидовать любой из здешних солдат. Эйхманис шел сзади, наблюдая. Он видел, как ее спина напрягалась каждый раз, когда из-за дверей барака или из-за поленницы дров на нее бросали взгляд мужики в рваных телогрейках. Но она не оборачивалась, глядя прямо перед собой куда-то в туманную даль. Эта осанка, эта надменная линия шеи, даже сейчас, здесь — все это вызывало в мужчине тихую, холодную ярость. Он не повел ее в караульное помещение — он привел прямо к себе в кабинет, расположенный в одноэтажном бревенчатом здании с зарешеченными окнами. Комната была пропитана запахами махорки, дегтя и остывшего печного жара. Эйхманис скинул куртку на спинку стула, прошел за массивный дубовый стол, покрытый сукном, и сел. Девушка стояла посреди комнаты, мелко дрожа. Молчание затягивалось. Начлагеря дал ей время осмотреться. Увидеть голые стены, портрет на стене, сейф, оружие в кобуре на гвозде. Услышать за окном резкую команду, лай собаки, скрежет железа. Понять, где она находится и кем является он. — Документы, — сказал мужчина наконец, не повышая голоса. Она медленно, неловкими движениями замерзших пальцев полезла в маленькую сумочку, извлекла сложенные листы. Один из конвоиров взял их и положил на стол перед Эйхманисом, тот не спеша развернул. Смотрел долго, хотя знал всё, что было там написано, еще из предписания. — Анастасия Сергеевна Рома-анова, — он произнес имя и фамилию с плохо скрываемой усмешкой, растягивая слова, будто пробуя их на вкус и находя этот вкус отвратительным. — Изволили прибыть к нам на перевоспитание. Для приобщения к трудовому народу. Эйхманис откинулся на стуле, сплетая пальцы на животе. Его голубые глаза, холодные и ясные, изучали ее без тени смущения. — Расскажите, Романова, — его голос был ровным, почти бесстрастным, но в нем по прежнему звенела сталь. — За что удостоились чести? Чем так провинились перед советской властью? Может, салонные интриги плели? Или крепостную прислугу пороли на конюшне за невыглаженное платье? Она хотела было что-то что-то сказать, но вместо чего-то внятного, смогла лишь кашлянуть, сухо и нервно. — Говорите! — рявкнул Эйхманис, ударив ладонью по столу. От резкого звука девушка вздрогнула всем телом, это доставило мужчине глухое, мгновенное удовольствие. — Я не буду повторять вопросы. Здесь не ваше имение, княжна Романова. Здесь Соловки. Здесь для таких, как вы, одно правило — отвечать, когда спрашивают. Понятно? Она кивнула, с трудом сглотнув. — Я… Я хранила письма… семейную переписку… Не хотела уничтожать… — ее голос был тихим, прерывистым, но в нем, к его удивлению, не было слез. Только усталость и всё та же проклятая, укоренившаяся гордость. — Письма, — с издевкой повторил Эйхманис. — Фамильные драгоценности, надо полагать? Альбомы с фотографиями, серебряные ложки. Милое сердцу барахло, нажитое вашими предками. Вам, должно быть, совсем невдомек, что где-то там, в мире, люди гибнут за идею. Сражаются, строят новое общество, а вы копаетесь в своем прошлом, как в сундуке с тряпьем, — мужчина презрительно хмыкнул. — Жалко. Он встал, обошел стол и остановился прямо перед ней. Эйхманис был невысок, но крепок. Пройдясь по девичьему лицу взглядом, он увидел, как бела ее кожа, как синеют прожилки на тонких висках. Хрупкая кукла. Бесполезная. — Я посмотрю, что вы за птица, — сказал он тихо, с презрительным любопытством. — Посмотрю, на что вы способны без папкиных денег, мамкиных нянек и десятка лакеев, готовых поднести, подать и утереть. Способны ли вы вообще хоть на что-то, кроме того, чтобы смотреть на всех свысока. Он отвернулся и кивком головы распорядился конвоирам. — Отвести ее в избу у Святых ворот. Ту, что возле сгоревшей церкви. Пусть живет там. Сама. Без соседей. Посмотрим, как Романова будет справляться с хозяйством в одиночку. Конвоиры взяли ее под локти, а Эйхманис снова сел за стол, делая вид, что изучает какие-то бумаги. Он слышал, как заскрипела дверь, как их шаги затихли на улице. В эту же минуту мужчина неторопливо подошел к окну. Немного погодя он увидел, как троица движется по направлению к старой часовне, черный сруб которой виднелся за покосившимися березами. Эйхманис лениво оглядывал, как хрупкая фигурка в пальто, зажатая между двумя рослыми конвоирами, медленно уходит вглубь его мира, к старой, заброшенной избушке, которую он выбрал для нее специально. Под холодным, равнодушным небом Соловков.