2 глава.

Несколько дней, прожитых в заброшенной избе у сгоревшей церкви, слились для Анастасии в одно непрерывное полотно холода, голода и отчаянной, почти животной борьбы за существование. Первую ночь она просидела на скрипучей табуретке, закутавшись в собственное пальто, и плакала беззвучно, боясь, что кто-то услышит. Утром ее разбудил пронзительный холод, пробивавшийся сквозь щели в бревнах. Железная печь-буржуйка стояла холодная и черная. Рядом валялось несколько сырых, трухлявых полешек. Она никогда не разжигала огонь — этим всегда занималась прислуга, а потому девушка совершенно не знала, как ей раздобыть огонь. Дрожащими руками она пыталась вспомнить, как это делалось, но спичек не было, из-за этого девушка совершенно не знала, что ей делать. Она рыдала от бессилия, сидя на закопченном полу, растирая окоченевшие пальцы. Голод сводил желудок судорогой. Еду, как она и ожидала, никто не приносил. Бывшая княжна понимала, что это — часть испытания, часть той безжалостной проверки, о которой говорил начальник, но всё равно ей по прежнему было ужасно тяжело. К вечеру второго дня инстинкт самосохранения пересилил отчаяние. Девушка выползла из избы и стала ползать по мерзлой земле, собирая сухой хворост, мох и все, что могло гореть. Затем она нашла в углу избы забытую кем-то пачку спичек. Судорожно чиркая ей, она наконец-то добыла несколько искр, которые упали на трут из собранного мха. Пламя, маленькое и дрожащее, стало самым большим чудом в ее жизни. Когда огонь занялся, она рыдала, сидя на корточках перед жарким жерлом, протягивая к теплу обмороженные, исцарапанные руки. Голод утоляла нашедшими под прошлогодней листвой несколькими промерзшими, сморщенными ягодами клюквы. Они были невероятно кислыми и горькими, но она ела их, сдерживая рвотные позывы. Спала на голых досках нар, укрываясь своим пальто и тем платком, в котором приехала. Девушка научилась молчать, почти разучилась плакать. Ее мир сузился до размеров этой прокопченной избы, до борьбы за тепло и поиска хоть какой-то еды. Все ее прежнее «я», ее прошлое, где она была княжной Анастасией Романовой, медленно и мучительно умирало, оставляя лишь первобытный страх и желание выжить. На четвертый день дверь без стука распахнулась. В проеме, заливаясь скупым осенним светом, стоял он. Федор Иванович Эйхманис. Он вошел, затворил дверь и остановился, медленно оглядывая помещение. Его взгляд скользнул по закопченным стенам, по аккуратно сложенной у печки вязанке хвороста, по смятому тряпью на нарах. Он видел нищету и борьбу за жизнь, но в его холодных голубых глазах не было ни одобрения, ни жалости. Лишь та же привычная, ледяная презрительность. Анастасия замерла у печи. Она не встала, не сделала ничего, что могло бы выдать ее страх. Она просто смотрела на него, в ее взгляде уже не было прежней надменности, лишь усталая настороженность загнанного зверя. — Обустроились, я смотрю, — в голосе начлага зазвучала разъедающая девичье нутро насмешка. — Уже и печь топите. Похвально. Только не обольщайтесь. Здесь не купеческие палаты, не дворянские родовые имения. Здесь Соловки. Здесь каждый выживает как может. И работает. Работает руками. До пота. До крови. Поняли? Она молча кивнула, не отрывая от него взгляда. Эйхманис прошелся по избе, его сапоги гулко застучали по грязному полу. Он заметил подобранные ею ягодные шкурки в углу, и его губы скривились в ядовитой усмешке. — Вижу, с голоду не помираете. Ладно. К делу, — он повернулся к ней, упирая руки в боки. — Слыхал я, вы грамоте обучены. С письмом, я так вижу, проблем у вас нет. Раз уж семейную переписку так берегли. Значит, и руки для чего путного сгодятся. Он достал из-за пазухи пачку потрепанных, ветхих книг в кожаных переплетах и швырнул их на грубо сколоченный стол. От удара поднялось серое облачко пыли. — Вот ваша работа. Отныне и до дальнейшего распоряжения. Книги эти — наследие проклятого царизма. Написаны на старом, дореволюционном языке. Полны рабского духа, мистицизма и прочего идеологического яда. Ваша задача — переписать их. Не просто переписать, а перевести на новый, советский язык. Убрать все эти «ера» и «яти», все эти церковнославянизмы и барские завитушки. Сделать текст понятным новому, советскому читателю. Чтоб ни одного старого слова, ни одного намека на прошлое. Ясно? Анастасия молча подошла к столу. Ее тонкие пальцы с засохшей кровью на костяшках коснулись потрескавшейся кожи переплета. Она открыла первую книгу, это был томик стихов. Строчки, знакомые с детства, напечатанные на той самой бумаге, с теми самыми буквами, которые теперь объявили вне закона. Ей стало физически плохо. Это было хуже побоев, хуже голода. Это было надругательство над душой, над самым святым, что у нее было. — Ясно? — резко повторил Эйхманис, видя ее замешательство. — Ясно, — тихо, но четко ответила княжна, не поднимая головы. — Отлично. Бумаги и чернила вам доставят. Работайте. Это ваш вклад в строительство нового мира, — он бросил на нее последний оценивающий взгляд, полный презрительного любопытства, развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Анастасия не двинулась с места. Она стояла над раскрытой книгой, ее руки дрожали. Девушка смотрела на стройные ряды букв, на знакомые слова, и перед глазами вставали образы детской библиотеки в родовом имении, голос гувернантки, учившей ее читать по этой самой азбуке. Это было ее наследие, ее язык, ее культура. И этот человек с ледяными глазами приказал ей самой, своими руками, его уничтожить. Переплавить в нечто грубое, утилитарное, лишенное памяти и корней. Романова медленно опустилась на табурет, не в силах сдержать дрожь. По щекам ее покатились тихие, горькие слезы. Она плакала не от страха и не от голода, она плакала от невыносимой, чудовищной боли надругательства над всем, что она любила, что составляло саму суть ее бытия. Ей предстояло стать могильщиком собственного прошлого. И в этом была особая, изощренная жестокость Эйхманиса. Он не просто заставлял ее работать — он заставлял ее предавать саму себя.