11 глава.

Полгода пролетели, как один спокойный, глубокий вдох. Их жизнь обрела ту самую размеренность, о которой оба когда-то могли только мечтать. Федя уходил на службу, Настя оставалась дома. Она, к своему удивлению, обнаружила склонность к рукоделию — стала вышивать крестиком незамысловатые узоры, напоминавшие ей о старых, дореволюционных образцах. Дом ее заботливыми руками превратился в настоящее гнездышко — уютное, теплое, наполненное тихим покоем, которого так не хватало за его стенами. Однажды вечером, наблюдая, как она штопает ему носок, склонив голову при свете лампы, Федя с внезапной ясностью осознал простой факт — они живут как муж и жена. Фактически. Но перед государством, перед системой, которой он служил, она была всего лишь сожительницей. Эта мысль почему-то засела в нем глубоко и болезненно. Ему захотелось дать ей не просто убежище, а законное место рядом с собой — последнюю гарантию в этом ненадежном мире. Он сделал это на следующий же день. Без цветов, без колец, без пафоса. Заглянув в глаза, он произнес слишком простое и спокойное: — Насть, выходи за меня. — Чего? — она всерьез удивилась. Вероятно, она подумала, что ей послышалось. — Давай поженимся, говорю, — мужчина хмыкнул, реакция Насти показалась ему забавной. — Ну, пойдешь за меня, нет? Или не княжеское это дело? — на его лице заиграла светлая улыбка. — Дурак — улыбнулась Настя. И в этом ее «дурак» было больше нежности, чем в любых громким словах. Они расписались в ближайшем ЗАГСе в присутствии двух случайных свидетелей из сослуживцев Феди. Никакого торжества, никакого застолья. Это было бы неуместным панибратством с их прошлым. Просто короткая, деловая процедура, после которой они, как ни в чем не бывало, поехали домой.

***

Дверь их квартиры закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Они остались в прихожей, в полумраке, и только что пережитое в ЗАГСе еще витало вокруг них, как дрожь в воздухе после грома. Федя первым нарушил тишину. Он повернулся к Насте, все еще в своем строгом, немного мешковатом костюме, его руки легли на ее плечи. Не сжимая, а просто ощущая ее кожу под тонкой тканью свадебного платья. — Ну, вот, — произнес он хрипло. Казалось, в этом простом звуке было все — и облегчение, и усталость, и какая-то новая, непривычная нежность. — Теперь все по-настоящему. Она не ответила словами, она подняла на него глаза — сияющие, влажные от недавних слез — и ее губы тронула улыбка, такая же тихая и глубокая, как и всё, что было между ними. Женщина приподнялась на цыпочках и коснулась его губ своими. Этот поцелуй не был похож на все предыдущие. В нем не было ни ярости, ни отчаяния, ни горечи. Он был медленным, исследующим, почти благоговейным. Они как будто заново узнавали вкус друг друга — вкус мира, вкус покоя, вкус законности. Федя ответил ей, его руки скользнули с плеч на спину, прижимая ее к себе. Он целовал ее губы, ее щеки, ее закрытые веки, шепча что-то несвязное, сбивчивое, что даже отдаленно не напоминало привычные ему команды или колкости. Это были обрывки слов, глупые и трогательные, как у юноши во время первой близости. Они не пошли в спальну. Они остались в прихожей, прислонившись к стене, губы их не размыкались. Его пальцы запутались в ее волосах, растрепав аккуратную прическу. Ее руки скользили по его спине, ощущая под тканью знакомые, твердые мышцы. Они наслаждались друг другом, как могут это делать только те, кто прошел через ад и внезапно обрел покой. Без спешки, без страсти, затмевающей разум, а с чувством бесконечного, почти невыносимого облегчения. Мужчина прижимал ее к себе, чувствуя, как бьется ее сердце в унисон с его собственным, и это был самый точный и самый правильный ритм в его жизни. Она смеялась тихо и счастливо, когда его щетина щекотала ее шею, и этот звук был для него дороже любых оркестров. Они простояли так, кажется, целую вечность — просто держась друг за друга, целуясь, прикасаясь, безмолвно подтверждая новую, хрупкую и такую прочную реальность. Они были мужем и женой. Не по принуждению, не по расчету, не по трагическому стечению обстоятельств, а по собственной, выстраданной воле. И в этой простой, тихой радости, в этих нежных прикосновениях в полумраке их дома, был их настоящий, единственно возможный праздник. Их скромный, никому не видимый, но бесконечно дорогой триумф. Стоило Эйхманису отстраниться, он тихо произнес: — У меня для тебя подарок свадебный есть. — Что еще? — улыбнулась она. — У нас же договор был — без подарков. — Этот — особый, — он встал и подошел к столу. — Завтра с утра поедем. Тут недалеко. Он не стал объяснять, а она не стала допытываться.

***

На следующее утро они сели в служебную машину, и Федя сам повел ее за город, по проселочным дорогам. Через несколько часов они свернули к маленькой, затерянной среди берез и елей деревушке. Федя остановил машину на ее окраине. — Пойдем, — сказал он коротко. Он повел ее по тропинке, ведущей вглубь леса. И вскоре между деревьями показалась старая, почерневшая от времени и непогоды деревянная церковь. Колокольня покосилась, стены были щербатыми, но крест на куполе стоял. Настя замерла на месте, глядя на храм, потом на Федю. Она ничего не понимала. — Здесь служит один старик-священник, — тихо объяснил Федя, не глядя на нее. — Его не тронули. Служит тайком. Я… я договорился. Она смотрела на него с таким изумлением, ведь это было её самой главной мечтой, той, о которой она даже и думать боялась. И сейчас, здесь, эта самая мечта вот-вот должна была сбыться. — Ты же… — начала Настя. — Я помню, — перебил он ее, его голос прозвучал сдавленно. — Ты говорила, что для тебя это важно. А значит, и для меня тоже. Он взял ее за руку и повел к низкой, покосившейся двери. Внутри пахло старой древесиной, ладаном и сыростью. Было темно и пусто. У алтаря их ждал древний, сгорбленный старец в потершейся рясе. Его глаза были мутными, но взгляд — твердым. Все прошло быстро и тихо. Не было гостей, не было пения. Лишь шепот старика, читающего древние молитвы, да трепетное пламя двух тонких восковых свечей в их руках. Федя, не зная слов, молча повторял за священником, его низкий голос звучал непривычно и глухо под сводами. Анастасия плакала, не в силах сдержать слез. Это было не просто венчание, это было очищение, прощение. Признание их союза не только перед людьми, но и перед Богом, в которого она всегда тайно верила, да и он всегда связывал его с единственно светлым напоминаем о матери. Когда они вышли из церкви, уже смеркалось. — Все, княжна, — сказал Эйхманис хрипло, мягко обнимая её за плечи, согревая свои горячими ладошками. — Теперь до гроба. Они молча шли к машине, держась за руки. И в этом молчании, в прохладе наступающего вечера, в тихом шелесте листвы над головой, было все. Их больное, страшное прошлое, их трудное, выстраданное настоящее и их хрупкая, но нерушимая надежда на будущее. Они были мужем и женой. Во всем. И навсегда.