10 глава.

Они встретились на нейтральной территории — в сквере, в сумерках. Анастасия пришла первой, закутанная в темный плащ, с лицом, белым, как мел. Она сидела на лавочке, сжимая в руках небольшую, но плотную папку из темной кожи. Когда Федя сел рядом, она молча протянула ему эту вещицу. Он взял папку, кожа была холодной. Он не стал открывать ее при ней, просто положил на колени. Его пальцы сомкнулись на застежке, но не расстегнули ее. Эйхманис смотрел на Настю, на ее опущенные ресницы, на плотно сжатые губы. Женщина, меж тем, на него совершенно не смотрела. Мужчина понимал, что держит в руках не просто бумаги — он держал ее окончательный выбор. Ее предательство, ее переход на его сторону в этой тихой, беспощадной войне. Она переступила через свои принципы, через страх, через все, что считала правильным, и вручила ему оружие для убийства человека, с которым делила кров. И сделала это не из корысти, не из страсти, а потому что он, Федя, стал для нее единственной реальностью в этом безумном кошмаре. В его душе не было торжества. Лишь тяжелая, как свинец, уверенность и странная, щемящая боль за Настю. Он хотел было что-то сказать — поблагодарить, утешить, но слова застряли в горле. Любое слово сейчас было бы осквернением того, что она для него сделала. — Иди, — тихо сказал мужчина. — Тебя не должно быть здесь. Она кивнула, не глядя на него, поднялась и ушла, растворившись в сгущающихся сумерках. Он просидел так еще некоторое время, чувствуя вес папки на своих коленях, а затем встал и пошел к себе, чтобы изучить добычу. В папке лежало все, что он искал: небрежно брошенные расписки Аркадия, написанные на клочках конторской бумаги, письма, где тот, в своих витиеватых, заискивающих выражениях, благодарил «дорогого Алексея Викторовича» за покровительство и делился «успехами в торговых предприятиях». Были там и служебные записки, где Алексей собственноручно визировал сомнительные поставки. Улики были неопровержимыми. Федя действовал быстро, холодно и методично. Он не стал выносить дело на общее обсуждение, он пошел к непосредственному начальнику Алексея, человеку, который ценил результаты и не терпел компрометирующих связей. Эйхманис положил папку на стол и коротко доложил суть, не упоминая, разумеется, об источнике информации. Машина закрутилась. Дело было настолько очевидным, а улики — столь вопиющими, что все произошло с казенной, бездушной быстротой. Алексея Викторовича вызвали «на совещание», в кабинете которого его уже ждали трое в штатском. Обвинение, арест, несколько дней в одиночной камере на Лубянке — и короткий, безвыигрышный суд. Приговор — высшая мера социальной защиты. Расстрел. Приговор привели в исполнение в подвале того же здания, в привычной для таких дел обстановке, в комнате с серыми стенами, пахнущей известью и пылью. Алексей Викторович стоял возле стены, изрядно испачканной бордово-бурыми пятнами, его лицо было серым, маскообразным. Он, кажется, до конца не верил в происходящее. Всего несколько недель назад он был хозяином жизни, а теперь стал ее отбросом, мусором, ничего не значащим псом, которого так легко можно было пристрелить. Федор Иванович Эйхманис присутствовал при этом не как исполнитель, а как наблюдатель от органа. Он стоял у стены, руки за спиной, лицо — непроницаемая маска. Он смотрел, как его бывший начальник, человек, купивший его Настю, неуклюже пытается сохранить остатки достоинства. Он видел, как тот попытался что-то сказать, но голос лишь сорвался на хрип. Раздался залп. Короткий, сухой, как удар хлыстом. Тело Алексея дернулось и осело на цементный пол. Темная лужа медленно поползла по серому бетону. Федя стоял еще несколько секунд, глядя на бездыханное тело. Никакого удовлетворения он не чувствовал, только пустоту. Он устранил угрозу. Он отомстил. Но это не вернуло ему ни прошлого, ни невинности, ни веры в себя. Он был все тем же палачом. Просто теперь его жертва была ему лично неприятна. Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Ему нужно было идти к Насте. Сказать ей, что все кончено, что они свободны. Но он шел по коридору, и ему казалось, что запах пороха и крови прилип к нему навсегда, и что эта свобода куплена ценой, которая навсегда останется пятном на их душах.

***

Он пришел к ней глубокой ночью. Дверь открылась почти мгновенно, будто она стояла за ней все это время и ждала только его. Настя была бледна, в глазах — тень того ужаса, которому она сама помогла свершиться. Федя не сказал ни слова. Он переступил порог, захлопнул дверь и просто взял ее в охапку, прижал к себе с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Он не целовал ее, не говорил «все кончено». Он зарылся лицом в ее шею, в ее волосы, вдыхая ее запах — чистый, живой, единственно настоящий и нужный в опротивевшем ему мире. Его накрыла крупная, едва ли сдерживаемая дрожь, Настя чувствовала это, а потому пыталась хоть как-то помочь Феде, согревая своим теплом. Женщина не спрашивала. Она поняла все по его лицу, по этой немой, отчаянной потребности в ней. Ее руки обвили его шею, и она прижалась к нему, позволяя ему держаться за нее, как держится тонущий за соломинку. Это была не радость, не торжество, это было падение в бездну, но падение вместе. И в этом была их победа. Страшная, купленная кровью, но их общая.

***

Через несколько недель вышел приказ о назначении Федора Ивановича Эйхманиса на освободившуюся должность. Система, пожирающая своих детей, тут же нашла им замену. Он стал тем, кем когда-то был Алексей — человеком в кабинете с ковровой дорожкой, чьи решения ломали судьбы. Квартиру Алексея, как и полагалось, быстро освободили для нового назначенца. Вещи Анастасии были упакованы в несколько чемоданов. Никаких сожалений о брошенной роскоши у нее не было. Она переехала к Феде, в ту самую сталинку, которую он получил за службу на Соловках и где они тайком встречались. Раньше это было стерильное, безличное пространство — голые стены, казенная мебель, запах одиночества. Теперь все изменилось. Появились шторы на окнах — не тяжелый бархат, как у Алексея, а легкая, светлая ткань. На стенах — несколько репродукций пейзажей, которые она выбрала сама. На полках, рядом с его скудными книгами по служебному уставу, встали томики стихов, принесенные ею. В спальне лежал мягкий ковер, гасивший гулкий звук шагов. На кухне пахло не перегаром и табаком, а настоящей едой, которую она училась готовить. В доме стало тепло. Физически и душевно. Они не играли в счастливую семью. Слишком много крови и боли было за их плечами. Но у них наступила своя, хрупкая и выстраданная версия их долгожданного счастливого конца. По вечерам он приходил с работы, снимал китель, она молча ставила перед ним ужин. Они ели, иногда разговаривая о пустяках, иногда просто молча. Ее присутствие было бальзамом на его израненную душу, ее спокойствие усмиряло всех его внутренних демонов. Эйхманис, в свою очередь, стал ее защитой. Темным, грозным щитом, о который разбивался весь внешний мир. В его обществе она наконец перестала бояться. Она могла спать, не просыпаясь от кошмаров, зная, что его рука лежит на ее талии, а его дыхание ровно и спокойно. Они были двумя половинками разбитого зеркала, склеенными вместе. Швы были видны, искажения оставались, но целое — держалось. Они нашли друг в друге не страсть юности, а пронзительную, взрослую нежность, выкованную в общем аду. Они были домом друг для друга. И в этой странной, уродливой, но безоговорочной любви было их настоящее, единственно возможное для них обоих счастье.