пролог

      Девушка семнадцати лет сидела за прилавком, выводя пальцем узоры на деревянной поверхности, явно ушедшая в свои мысли.       — Мерилин, что с тобой сегодня? — спросил приятель, расставляя возле кассы акционные товары.       — А? — Она подняла голову, придя в себя. — Ночь сегодня особенно тихая. Покупателей нет, заняться нечем.       — Сходи наружу, проветрись, — улыбнулся парень, — а то ты сегодня сама не своя. Может, случилось чего?       — Нет, все в порядке, — отозвалась Мерилин, поднимаясь со стула и потягиваясь. — Просто устала после уроков.       Парень понимающе кивнул, вспоминая свои школьные годы. Девушка вышла из-за стойки и направилась к сенсорным дверям, но тут снова донесся голос друга.       — А дома как дела? Мать не пилит больше?       Мерилин демонстративно достала сигареты из заднего кармана и, поднеся одну ко рту, посмотрела в глаза парня. Тот моментально грустно улыбнулся.       — Понял.       Девушка вышла, вдыхая носом свежий ночной воздух. Щелкнув зажигалкой, она поднесла ее к сигарете во рту и затянулась, прикрыв глаза.       Уже несколько месяцев она подрабатывает ночью в магазине при заправке. Не столько ради денег, сколько для того, чтобы меньше находиться дома. Благо родной матери было откровенно плевать на то, где дочь сейчас находится и чем занимается. Работа стала для Мерилин небольшим спасением. Она была несовершеннолетней и найти нормальную подработку оказалось не так просто, но добрый парень, которого она встретила, когда вошла, чтобы попытаться устроиться кассиром, помог договориться с начальством.       — Ладно, — проговорил приятель, погладив Мерилин по плечу. — Иди домой, уже светает.       — Но моя смена с десяти до десяти, Рик. До конца еще четыре часа.       — Нет. — Он отрицательно помотал головой. — Ты клюешь носом, так дело не пойдет. У тебя же завтра еще смена с Лисой, тебе нужно набраться сил, чтобы не застрелиться. Уж я то справлюсь до конца в одиночку.       — Да, точно.       Мерилин изо всех сил постаралась улыбнуться, но воспоминания о беззаботной болтушке Лисе заставили съежиться от досады.       — Ну-ну, не раскисай, — подбодрил ее коллега. — Ночь быстро пойдет, ты и очнуться не успеешь. Можешь сделать вид, что сильно болит живот и запереться на пол смены в туалете… — Парень задумался, соображая, что бы еще такого посоветовать.       Девушка больше ничего не сказала, да и спорить насчет ухода не сильно хотела. Под сочувствующим взглядом она собрала свои вещи и, подобрав в раздевалке сумку, направилась к выходу.       — Только будь осторожна, — вслед бросил Рик.       — Что? — с искренним удивлением спросила Мерилин.       — Ну… новости. Не смотрела?       — Не понимаю, о чем ты.       — Просто в последнее время неспокойно. Недели три назад показывали жертв. Страшное зрелище… эти кадры до сих пор перед глазами.       — Все еще не понимаю, но обещаю, что все будет в порядке.       Мыслью лишь об одном — о тишине — она двинулась к остановке. Голова была забита домашними ссорами и школьными проблемами, а добавлять к этому шум новостей о чужих бедах не было ни сил, ни желания. Мерилин закрыла глаза, позволяя усталости затянуть себя в забытье, как вдруг сзади послышался шорох. Лениво повернув голову, она вгляделась в темную стену леса, окружавшего заправку и остановку. Ничего. Лишь уже далекое движение. Мысль оборвалась на полуслове, заглушенная тарахтением подъезжающего автобуса. Уже сидя в полупустом салоне она снова попыталась пронзить взглядом частокол стволов, но бесполезно. Тогда Мерилин сомкнула веки и откинулась на сиденье, списав все на накопленную усталость, которая начала рождать пугающие миражи.

***

      Путь до работы Мерилин проделывала как во сне, заглушая очередной зевок. Вчерашний день, проспанный целиком, не принес облегчения, а только подчеркнул хроническую усталость. Она работала почти без перерыва: до школы и после, выкраивая минуты сна на тех уроках, где можно было безнаказанно уткнуться головой в учебник.       Благодаря только одной цели Мерилин продолжала просыпаться по утрам: накопить, чтобы после выпускного уехать от матери, разорвав все связи. Но с каждым днем эта мысль тускнела, растворяясь в серой мути будней. Каждый новый день был тяжелее предыдущего, неумолимо тянул ко дну, убеждая сдаться и стать еще одной короткой строкой в новостях.       — Ты как всегда раньше всех, — хихикнул Мартин, уже заканчивая подготовку к передаче смены.       Ответом стал короткий, безжизненный кивок. Этого было достаточно, чтобы погасить ожидание в глазах парня. Он отвел взгляд, получив очередное напоминание, что мир девушки обнесен высоким забором молчания и одиночества.       Мерилин сидела в тишине, перебирая треки на потрепанном плеере. За окном уже глубокая ночь, на часах одиннадцать, а ее напарница все не появлялась, что было привычно и даже кстати. Грохочущий гитарный рифф в наушниках давно заменил ей болтовню легкомысленной модницы, для которой работа была лишь способом оплатить новый наряд. Да и мягкость, сладкая, безграничная доброта Лисы совсем не подкупала потрепанную жизнью Мерилин.       Внезапно послышался звон старого таксофона у края заправки. Реликт, которым давно никто не пользовался. Девушка вздрогнула, подскакивая с места.       «Кому в голову взбредет звонить сюда?» — пронеслось в голове.       Звонок был настойчивым. Мерилин, движимая странным чувством долга, нарыла в ящике ключ от будки и вышла, нервно оглядываясь на магазин, стены которого защищали ее от неизвестности ночи до сего момента.       Холодный туман обнял девушку. Она открыла стеклянную дверцу и подняла трубку. Связь была ужасной. Сплошной шипящий белый шум.       — Алло? — прошептала Мерилин в трубку, сосредоточенно уставившись в пол.       — …помогите… он здесь… в лесу… он не человек…       — Где вы? — судорожно вырвалось у нее.       — … свет… не могу… выйти… он смотрит.. заправка…       Голос оборвался, превратившись в рыдания, а затем в леденящие нутро гудки брошенной трубки.       Мерилин еще несколько минут не решалась оторвать взгляд от пола. Руки сжали собственные плечи, то и дело содрогаясь в очередном приступе. Сознание, пытаясь спастись от невыносимого, лихорадочно цеплялось за соломинку: чья-то шутка, глупая, злая, но всего лишь шутка. Логика кричала о другом, о телефоне, о цифрах 911, о необходимости действовать. Но страх был тяжелее свинца. Он обволакивал каждую клетку, парализуя волю и замораживая ее на месте в ужасе.       Рев мотора и лязг тормозов грузовика на заправке пробились сквозь оцепенение с опозданием — водитель уже шагал к двери магазина. Мерилин рванула с места, вылетела из кабинки, почти не чувствуя под ногами землю. Сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из груди.       За прилавком уже стояла Лиса. Ее светлые волосы и безмятежная улыбка резко контрастировали с окружающим миром, пока она отпускала клиенту пачку сигарет. Мерилин замерла за спиной мужчины, опираясь о стеллаж. Ноги были ватными и подкашивались, тело налилось тяжестью. Мир плыл перед глазами, но хоть какое-то хрупкое облегчение проникло в сознание при виде коллеги.       — Привет, — дружелюбно кивнула она, меняясь в лице при виде состояния Мерилин. — Что-то случилось?       — Нужно позвонить в девять один один. — Связать слова между собой едва получалось. — Я услышала звонок из автомата, — девушка кивнула в сторону улицы, — там… кому-то нужна помощь.       — О чем ты? Тот телефон не работает уже год как, — настороженно ответила Лиса. — Объясни, что произошло?       Мерилин как током прошибло. В моменте она забыла об этом, но действительно, тот таксофон давно закрыт из-за сильных поломок.       — Кажется я совсем схожу с ума без сна, — тихо ответила она и встретила ласковый взгляд коллеги напротив.       — Если хочешь, ты можешь поспать на складе. Я никому не скажу, — сказала Лиса.       Но Мерилин покачала головой. Даже если весь этот кошмар был игрой ее измотанного сознания, оставить Лису одну в ночную смену она не могла. Где-то в глубине все равно оставался неприятный осадок.       — Ты работаешь каждую ночь… — с сочувствием настаивала та, но вдруг резко выпрямилась и развела руками. — Днем вышел новый журнал с актуальными трендами. Я опоздала, потому что искала его в магазинах.       Лиса с торжественным видом достала из роскошной сумки глянцевый журнал и положила на стойку. Мерилин глубоко вздохнула, смиряясь со своей судьбой советника, которого ждет очередная ночь моды.       Оставшиеся часы тянулись тихо и безмятежно, нарушаемые лишь непрекращающимся потоком слов Лисы. Мерилин только изредка кивала, уйдя в себя. Нервы понемногу утихли и тот звонок в начале смены теперь действительно казался чем-то далеким и нереальным, просто игрой переутомленного сознания.

***

      Желтоватый свет фонарей озарил заправку. Мерилин сидела на заднем дворе, прислонившись к бетонной стене, и устало щурилась, пытаясь прогнать сон. В ее пальцах тлела сигарета. Пепел срывал легкий, пронизывающий ветерок. Веки становились все тяжелее, мир расплывался в серой дымке. Собрав волю в кулак, она потушила окурок о бетон и, пошатываясь, поднялась. Оставаться здесь было нельзя. Перспектива уснуть прямо на асфальте совсем не радовала, да и до начала очередной смены оставалось всего-то пару минут.       Лисы все еще не было. Час. Полтора. Мерилин то и дело поглядывала на часы, потом на дверь, а затем в темное окно, за которым мерцала пустынная дорога. Обычно Лиса уже к этому времени успевала пожаловаться на пробки, похвастаться новой кофточкой или начать рассказ о дневном свидании.       Погода лишь усугубляла ситуацию. Тяжелые, низкие тучи, как и предсказывали в новостях, поглотили последние клочки ночного неба. Сначала редкие капли застучали по асфальту, но вскоре они слились в сплошной поток и ливень обрушился на заправку.       «Где она?» — мысль стучала в висках.       Пальцы слегка дрожали, когда Мерилин набирала номер коллеги на телефоне. Длинный, протяжный гудок. Еще один. Десятый. Ни ответа, ни перехода на автоответчик, только монотонное, пустое «ту-у-у...», звучащее в такт учащенному сердцебиению. Она сбросила и набрала снова, но результат тот же.       От нервных попыток дозвониться ее отвлек ночной гость, громко поздоровавшись. Он заплатил за полный бак и быстро уехал по делам, снова оставив Мерилин одну. Девушка опустила взгляд на мобильник и брови в удивлении поползли вверх: сети не было.       Мерилин уже почти смирилась с мыслью о двенадцатичасовой одиночной смене, когда дверь на задний двор с ветром распахнулась. Лиса стояла на пороге, представляя собой жалкое зрелище: ее куртка промокла насквозь, волосы слиплись на бледном лице, а под глазами залегли синюшные тени.       — Боже, Лин, прости... — она выдохнула, с трудом переводя дыхание. — Будильник не сработал, а потом... потом эта гроза, связь пропала. Я думала, никогда не доеду.       Она говорила быстро и нервно, а ее глаза бегали по пустому магазину, будто проверяя углы.       — Неважно, — Мерилин почувствовала, как с плеч спадает камень. — Главное, что ты здесь.       Но облегчение быстро сменилось новой тревогой. Лиса вела себя странно. Она вздрагивала от каждого раската грома, слишком часто подходила к окну, всматриваясь в кромешную тьму. Молчание между ними было крайне некомфортным и натянутым.       — Ты... все в порядке? — осторожно спросила Мерилин, усаживаясь на стул.       — Да, просто... дорога была жуткая, — уклонилась от ответа Лиса. — Как будто кто-то шел по краю дороги. В такую-то погоду…       Час спустя раздался резкий щелчок и мир погрузился в тишину. Погасли не только лампы, но и все приборы, даже вентиляция замерла.       — Черт! — выругалась коллега. — Опять этот старый трансформатор. Надо сбросить.       — Подожди, может, само включится? — попыталась возразить Мерилин.       — Не включится. Щиток в двухстах метрах, за углом, у опушки. Я быстро. — Лиса уже надела куртку. — Ты сиди здесь, не выходи.       Первые пятнадцать минут Мерилин пыталась себя успокоить. Лиса знает, что делает, не зря она старшая по смене. Она взрослая, осторожная. Но время текло, а кроме воя ветра и стука дождя не было слышно ничего. Тридцать минут… Сорок. Желудок Мерилин сжался в холодный узел. Лиса не могла просто так пропасть. Она могла упасть, удариться, потерять сознание в этой грязи и темноте.       «Сиди здесь», — звучал в голове чужой приказ. «Но если с ней что-то случилось, и я просто сидела тут, то...» — этот довод перевесил.       Мерилин схватила свой телефон. Его фонарь излучал хоть какой-то свет, пусть и слабый. С дрожащими руками она вышла. Дождь хлестал по лицу, тут же заливая одежду. Свет отскакивал от мокрого асфальта, выхватывая из тьмы знакомые очертания колонок, груду покрышек, а потом грунтовую дорожку, ведущую за угол здания.       Девушка шла, крича ее имя, но голос тонул в реве стихии. Мерилин миновала угол, и перед ней открылся пустырь, упирающийся в стену леса. И там, в пятидесяти метрах, тускло светился одинокий металлический шкаф трансформатора. Телефон Лисы лежал на земле, а его светящийся экран уперся в корни ближайшей сосны. Рядом, брошенная, как ненужная тряпка, лежала ее промокшая куртка. Грязь вокруг была изрыта и от этого места в лес вели две глубокие, прочерченные борозды, как будто чьи-то ноги волокли по земле.       — Лиса! — крик Мерилин теперь был полон настоящего ужаса.       Она сделала шаг в сторону и подняла телефон выше, направляя свет в черный провал между деревьев. Там, чуть поодаль, валялось что-то бесформенное. Сначала это было просто пятно, более темное, чем окружающая тьма. С каждым новым, необдуманным шагом Мерилин вглубь леса, оно начало обретать форму. Сгорбленную, неестественно вывернутую. Мерилин замерла, ее разум не хотел складывать картинку в целое.       А потом эта фигура пошевелилась. Медленно, с кошмарным хрустом, повернула голову. Свет фонаря упал на лицо — точнее на то, что от него осталось — и на широко раскрытые, полные немого ужаса глаза, которые смотрели прямо на нее.       Из горла Мерилин вырвался беззвучный стон. Она отшатнулась, споткнулась о корень и упала на спину, выронив телефон, который покатился с небольшой горки и свет заплясал безумными пятнами по стволам деревьев. В этих вспышках она увидела… высокое. Невозможно высокое. Стоящее прямо над тем, что было Лисой.       Дрожь началась изнутри, она вырвалась наружу судорожной конвульсией. Мерилин вскочила с земли, не чувствуя боли от ушиба. Ее тело уже мчалось прочь от того места, от этого леса, от глаз мертвой коллеги. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду, царапали кожу тонкими, злыми когтями. Свет потерянного мобильника давно пропал, поглощенный черной гущей. Дыхание скоро стало хриплым, рвущимся свистом. Легкие горели, каждый вдох обжигал горло колючим холодом. Мерилин спотыкалась о невидимые корни, падала на колени, в мокрый мох, и тут же, плача от ужаса, поднималась и бежала дальше. Куда? Лишь бы подальше.       Но лес, казалось, жил своей жизнью. Он сжимался вокруг, менял очертания. Сосны, мимо которых она промчалась секунду назад, вдруг возникали снова перед ней. В ушах звенело то ли от напряжения, то ли от этой тишины, что воцарилась, как только она перестала кричать. Даже ветер стих. Был только бешеный стук сердца Мерилин, отдававшийся в висках.       Девушка начала блуждать. Мысль о направлении растворилась в панике. Она металась, петляла, уже не в силах отличить, бежит ли она вперед или кружит на одном месте. Отчаяние поднималось по горлу. Она была в бесконечной ловушке. И где-то за спиной, в этом молчании, оно двигалось. Мерилин не слышала шагов, но чувствовала, как пространство за ее спиной искривлялось и сгущалось. Статичный шум заполонил разум, еще сильнее сбивая с размытого в ливне пути.       И когда сил уже почти не осталось, а ноги подкашивались, она смогла разглядеть спасение. Слева, сквозь редкий частокол тонких стволов — слабый, желтый луч, а за ним и второй. Они плясали, подрагивая на неровностях, выхватывая из тьмы кусочек серого асфальта.       Фары. Машина.       Звук мотора донесся до нее снова запоздало. Она побежала на этот свет, забыв об усталости, сбивая плечом деревья, не чувствуя новых ссадин. Она должна добраться до трассы.       Мерилин вылетела на дорогу, появившись прямо перед мчащимся грузовиком. Слепящий свет фар на мгновение полностью залил мир белой вспышкой. Раздался оглушительный визг тормозов и скрежет резины по мокрому асфальту. Огромная тень грузовика накренилась, заносимая инерцией, и остановилась в метре от нее.       Промокшая насквозь девушка стояла посередине дороги, вся в грязи и траве, дрожа. Она смотрела на яркий свет, из которого выходил ругающийся, покрывающий ее матом водитель, и не могла пошевелиться. Она вырвалась? Мерилин нервно оглядывалась назад, не в силах смотреть на отчитывающего ее человека. Шум в ушах не пропускал чужую ругань, он рисовал красочные картины трупа и существа. Кадры в голове менялись с такой частотой, что девушка сходила с ума.       — Ну? — пробилось сквозь шум ливня. — А если бы я не успел затормозить?       Мерилин перевела на мужчину потерянный в испуге взгляд. Он на секунду опешил, но тут же выхватил свой телефон из кармана, набирая чей-то номер.       — Я… я это… только что. На трассе сорок семь, километровый столб примерно… да не помню я, женщина! Я чуть не сбил девушку. — Повисло недолгое молчание. — Нет, то есть… она жива. Да, да… Она выбежала прямо под колеса… Вся в грязи, в крови, на ней одна футболка, и она трясется. Оглядывается, смотрит в лес и трясется… Да, я пытался спросить, но она не реагирует…       Водитель нервными шагами ходил взад-вперед, то скрываясь за стеной дождя, то снова появляясь в свете фар. Мерилин, словно в трансе, уставилась на свои ноги, пропуская чужой диалог между ушей.

***

      Прошло несколько дней с произошедшего. Мерилин игнорировала все звонки коллег и начальства, заперевшись в своей комнате. Шторы были вечно запахнуты, превращая день в подобие сумерек. Ее телефон, лежавший на полу, сотрясался от вибраций различных сообщений. Мерилин просто смотрела на экран, пока он не гас, а ее глаза, воспаленные от еще большей бессонницы, видели в отражении черного стекла совсем чужое лицо.       Полиция побывала на заправке, опросила шофера, нашла ее брошенный телефон и чужую куртку у леса. Пару раз они наведывались к Мерилин домой. Ее мать с недовольным лицом открывала дверь и заставляла дочь спуститься для очередной дачи показаний. Та, видев форму, тут же вжималась в стену, не в силах вымолвить слово, но ее бессвязной речи хватило еще в ту ночь, чтобы открыть дело об исчезновении девушки, труп которой не был найден, и записать Мерилин как ключевого свидетеля в состоянии острого шока.       Начальству велели не беспокоить. Но тишина и одиночество были хуже допросов. Недосып, накопившийся за несколько месяцев, теперь проявился в полную силу, разъедая реальность.       Первыми пришли звуки. В тишине комнаты девушка начала слышать тихий, равномерный скрежет, будто кто-то точит нож за стеной или царапает стекло. Она замирала, слушая, пока звук не растворялся в пульсации крови в ушах.       Потом тени. Углы комнаты стали казаться глубже, чем должны быть. Из них, если смотреть боковым зрением, медленно вытягивались полосы темноты, которые расплывались, стоило повернуть голову. Мерилин начала спать — скорее проваливаться в кратковременный бред — при включенном свете. Но даже тот играл против нее: от лампы на потолке падала четкая тень от вешалки, и однажды ночью Мерилин, проснувшись в холодном поту, увидела, что тень не совпадает с предметом. Она была длиннее, а на конце ее, где должен быть крюк, мерещилось нечто вроде слишком тонких, скрюченных пальцев. Она вскрикнула и выключила свет, но в темноте стало хуже. Теперь девушка чувствовала невидимое присутствие. Оно стояло за ее спиной, когда она умывалась. Сидело на краю кровати, когда она пыталась закрыть глаза.       Пищей ей служили сухие хлебцы и вода. Есть большее ее тошнило. Зеркала она занавесила тканью — боялась увидеть в отражении не только себя.       Кульминацией стал вечер, когда стена напротив кровати на миг перестала быть стеной. Мерилин увидела тот самый лес. Сосны, мокрую хвою, и между деревьями высокую, тонкую фигуру, смотрящую прямо на нее сквозь кирпич. Она тихо скулила, зарывшись лицом в подушку, пока видение не рассеялось, оставив после себя привычные обои в мелкий цветочек и влажный, землистый запах, витавший в воздухе еще полчаса.       Разум Мерилин постепенно осыпался и тихий ужас той ночи в лесу теперь жил с ней в комнате, дышал ей в затылок и медленно, неуклонно стирал границу между кошмаром и тем, что она должна была называть реальностью.

***

      Одним вечером Мерилин пересеклась с матерью на кухне. Та уже собиралась уходить, но, завидев дочь, ехидно улыбнулась.       — Так и будешь до конца жизни в комнате сидеть, как затравленный ягненок? Если бы не шлялась по ночам где попало...       Мерилин даже не вздрогнула. Услышать такое от нее было уже в порядке вещей. Она опустила глаза к чашке в своих руках.       — Да, — тихо ответила девушка.       — «Да»? — голос матери стал тоньше и острее. — Это все, что ты можешь мне сказать? Из-за тебя у нас тут не дом, а проходной двор из следователей и полиции, а ты продолжаешь делать вид, словно все нормально! Улыбаешься? Спишь? Ешь?       — Я пытаюсь, — прошептала Мерилин, но ее голос был неслышным даже ей самой.       — Что? Отвечай, когда с тобой разговаривают!       Подняв голову, Мерилин встретилась с ее взглядом. В ее глазах читалась только тяжелая, немыслимая усталость.       — А ты кто... чтобы это решать? — выдохнула она, и слова прозвучали как попытка понять. — Разве ты мать?       Звук пощечины был сухим и резким, а голова дернулась вбок.       — Много слов себе начала позволять, — холодно осадила ее женщина, поправляя манжет. — Наглость тоже лечить надо. Вижу, лес тебя не всему научил.       Она развернулась и вышла, оставив Мерилин стоять с горящей щекой, сжимая чашку так, что пальцы побелели. Она медленно опустилась на стул, прижав ладонь к лицу и замерла, глотая обиду. Мать скрылась в своей комнате, оставив девушку в коридоре наедине с мыслями. Почему-то именно сейчас, когда она так устала, слезы были готовы литься ручьями от чувства несправедливости.       Накопительный эффект подходил к концу, а злость где-то в глубине так и норовила выбраться наружу. Невыносимый звон в голове сводил с ума. Крепко обхватив голову одной рукой, Мерилин начала рыться в ящике возле телевизора, в надежде отыскать что-то, что может ей сейчас помочь, какие-нибудь медикаменты. Но рука нащупала острый нож, который слегка ввел девушку в ступор. Мерилин сломлена. Каждый день — это унижение, боль и страх. У нее больше нет сил бороться, нет надежды. Казалось, теперь выход только один. Она плавно присела на стул, что стоял рядом. Пальцы бессознательно скользили по ручке ножа.       Раздумья прервались, когда Мерилин внезапно услышала отвлекший ее звук воды из ванной комнаты. Как в тумане, не соображая и не понимая, что она делает, словно это сон, поднялась на ватных ногах на второй этаж, крепко сжимая нож. Дверь была приоткрыта, а мать внутри что-то напевала, нависнув над раковиной. Мерилин со скрипом распахнула дверь и женщина обернулась, нахмурившись.       — Зачем тебе нож? — почти испуганно спросила она.       Мерилин рванула вперед с тихим всхлипом, но тело матери, годами оттачивавшее каждый жест унижения, сработало на инстинкте. Оно качнулось в сторону и вместо спины лезвие лишь чиркнуло по воздуху. Жесткая, знакомая до боли, рука молниеносно впилась в светлые волосы дочери и сжала их с такой силой, что у той потемнело в глазах. В этой хватке была вся холодная ненависть, копившаяся годами. Боль была невыносимой, но, как оказалось дальше, это только начало. Мать отдернула ее назад и в следующий момент резко толкнула вперед, в большое зеркало в резной раме, висевшее на стене. Зеркало разлетелось на десятки острых, кривых осколков, выплеснувшись на них водопадом. Один из особо крупных впился в плечо, застряв в мышце. Мир на секунду поплыл, окрасившись в багровые тона боли. И этого промедления хватило ее матери. Ее рука потянулась к первому попавшемуся предмету на тумбе — тяжелой хрустальной пепельнице. Удар пришелся прямо в левый глаз. Мир взорвался ослепительной белой вспышкой, а затем провалился в абсолютную черноту. Невыносимая боль прокатилась по всему черепу. Она закричала тихо, хрипло, но больше от ужаса, чем от боли. Мать, тяжело дыша, уже тянулась к ней снова с подобранным осколком в руках, который тут же прошелся по тонкой коже шеи Мерилин.       — Я рожала тебя, чертова тварь! Как ты смеешь… — шипела она.       Тьма в глазах сгущалась. Мерилин прижала ладонь к окровавленной шее, не до конца понимая, что произошло. Ее правая рука, все еще сжимавшая рукоять ножа, которую она не выпустила даже при падении, дернулась вверх. В глазах матери мелькнуло непонимание, затем шок, и только потом запоздалая боль. Ее рот открылся, но вместо крика вышел клокочущий выдох. Мерилин, не видя ничего одним глазом, залитая кровью, своей и чужой, сделала это еще раз. И еще. Она не останавливалась, пока чужое тело не рухнуло на пол. Девушка стояла над ним, в осколках зеркала, в луже крови, и тихо, прерывисто хрипела, вбирая в себя воздух, который пах теперь только железом и смертью.       Тишину в доме разрывает мерный стук капель воды из крана и тяжелое дыхание Мерилин. Шум в голове стих, а сознание начало проясняться только когда та уже стояла над телом мертвой матери, держа в левой руке окровавленный нож. Первая волна шока отступает и ее накрывает пустота. Все кончено, но… что дальше? Ожидаемого облегчения нет, только страх, что ничего не изменилось, что мать даже мертвая продолжит контролировать ее, мучить во снах, жить в ее голове. Взгляд опускается на тело некогда живой деспотичной матери…

***

      Лес поглотил ее, словно темная, влажная утроба. Мерилин брела, не видя пути, почти не чувствуя под ногами земли. Каждый шаг отдавался глухим эхом в пустоте, что воцарилась у нее в голове. Мысли разбились вдребезги вместе с тем зеркалом, и теперь в черепной коробке звенела безмолвная тишина. Ее жизнь закончилась там, на осколках, и теперь она была просто живым мертвецом, блуждающим в чаще, жаждущим одного — сгнить здесь, раствориться в сырости и мхе, чтобы память о ней навеки стерлась. Ее руки, безжизненно висевшие вдоль тела, мелко и беспрестанно дрожали. Пальцы одной мертвой хваткой впились в рукоять ножа, в единственную твердую точку в рушащейся вселенной. Другая рука инстинктивно тянулась к лицу, стирая липкую, запекающуюся кровь, которая заливала глаз, стекала по шее, пропитала волосы темной, ржавой коркой. Каждое движение отзывалось вспышками ослепляющей боли. Глаз пылал огнем, а в районе плеча пульсировала отдельная агония. Там, глубоко в мышцах, сидел осколок, напоминая о себе уколом при малейшем повороте. Мысль о том, чтобы достать его, вызывала волну тошнотворной слабости, ведь не хватит ни сил, ни смелости.       Она остановилась, прислонившись лбом к шершавой, холодной коре дерева, пытаясь перевести дух. Мир плыл перед единственным зрячим глазом, окрашиваясь в багровые и темно-зеленые пятна. Именно в этот момент, сквозь туман боли и отрешенности, до нее донесся тихий, насмешливый свист. Мерилин медленно, с трудом повернула голову на звук. Из-за сосны, словно сама тень, появилась фигура. Высокая, чуть сутулая, с руками в карманах. На его лице играла ухмылка, но глаза, острые и любопытные, уже изучали ее с голодным интересом.       — Ну-ну, — его голос прозвучал низко и насмешливо, нарушая давящую тишину леса. — Потерялась? Или кто-то уже опередил меня и испортил игру?       Неизвестный сделал шаг вперед, его взгляд скользнул по ее окровавленному лицу, задержался на дрожащей руке с ножом и на темных пятнах на одежде. Его ухмылка стала лишь шире. Он видел испуганную, раненую, готовую для его забав жертву. Его тень накрыла Мерилин. Он с наслаждением втягивал носом воздух, чувствуя знакомый, сладковатый запах свежей крови.       — Что такое? — Он фальшиво надулся, играя в сочувствие. — Папочка с мамочкой поругали? Прибежала в лес реветь?       Он ждал истерики, слез, мольбы. Всегда срабатывало. Но Мерилин только медленно подняла на него голову. Единственный зрячий глаз, синий и ледяной, встретился с его безумным взглядом на невозможно бледном лице. В ней не было страха. Не было вообще ничего, только пустота, глубже и темнее, чем лесная чаща вокруг. Ее окровавленные губы шевельнулись, выдыхая хриплый, безжизненный звук:       — Уже нет.       Изуродованная ухмылка на лице парня застыла, затем медленно сползла, уступая место почти детскому изумлению. Его мозг, привыкший к простым уравнениям «хищник-жертва», дал сбой. Он молча, не отрываясь, смотрел на нее. Его взгляд скользил по ее рукам, впивался в кровавые полосы под ногтями. Густая, внутренняя, от органов. Его взгляд упал на ее рот, полностью испачканный, на ссадины на костяшках пальцев, сжимавших нож.       — Что ты сделала? — его голос впервые потерял насмешливый тон и стал низким, почти шепотом.       В нем было неподдельное любопытство. Но Мерилин не ответила. Она просто смотрела сквозь него, словно он был еще одним деревом в этом лесу. Ее свободная рука снова потянулась к лицу, смазав по щеке новую полосу крови и грязи. Размытая в глазах Мерилин фигура сделала шаг вперед. Он протянул руку, будто желая прикоснуться к силуэту, проверить, реальна ли эта ходячая катастрофа перед ним.       — Ты... — он искал слово, и его взгляд вдруг вспыхнул странным, болезненным восторгом. — Ты прекрасна.       Это прозвучало далеко не как комплимент. Удивление Мерилин на миг пробило скорлупу ее оцепенения. Рот приоткрылся для вопроса, но его опередило другое. Внутри ее черепа, без всякого предупреждения, взорвалась тишина. Вихрь белого шума, статики и искаженных шепотов, слившихся в оглушительный гул, давя на психику невыносимой тяжестью. Мерилин рухнула на колени, выронив нож. Ладони впились в виски, пытаясь сдавить прорвавшуюся боль. Из горла вырвался сдавленный стон — последнее, на что хватило сил. Ее тело, истощенное болью и кровопотерей, не выдержало двойного натиска. Сознание оборвалось, отступая вглубь. Она погрузилась в глубокий обморок, наконец отыскав временное убежище от внутреннего ада.       Маньяк еще несколько минут изучал тело перед своими ногами, склонив голову. Он понимал, что произошло, а также знал, что у него есть время до его прихода. Лежавшая без сознания девушка точно не чувствовала, как изуродованный маньяк с любопытством вертит ее лицо из стороны в сторону, изучая каждый покалеченный сантиметр. Снова уронив ее голову на землю парень цокнул, резко переменившись в лице. На смену интересу пришло раздражение и осознание того, что потенциальная жертва оказалась не тем, чего он сейчас желал. Из-за нее сорвалось веселье и он точно был зол.