грязь

Джефф

      Прошло несколько дней с момента, как Слендер вытряс из Вудса душу, беспощадно вколачивая его тело в землю. Все время своего восстановления Джефф пролежал в комнате, пытаясь собрать разрозненные мысли и утихомирить невыносимую головную боль, сквозь которую пробивалась едкая ненависть, что концентрировалась на одном чертовом имени — Мерилин.       — Мой приказ был ясен, — спокойно говорит безликий хозяин, пока Джефф хамски сплевывает кровь прямо на пол его кабинета под свой собственный истерический смех. — «Живой» — это не синоним «едва дышащей».       Вудс держался за косяк, чтобы не рухнуть на пол, и его пальцы, побелевшие от усилия, нещадно дрожали. Дышать маньяк мог только ртом, из которого сочилась красная слюна, и каждый вдох давался с хриплым присвистом из-за либо треснутых, либо сломанных ребер. Его грязная, порванная одежда прилипла к телу там, где проступила влага от ссадин и ран.       — Ты сам ее мне отдал. Сказал: «Возьми ее, покажи, что такое настоящая боль», — ответил Джефф, медленно подняв прищуренный взгляд на фигуру Слендера в тени.       — Я не отдавал ее тебе. — Его плечо нервно дернулось. — У тебя было одно конкретное задание, и ты его исполнил, а затем вышел за рамки… Ты взял то, что не принадлежит тебе.       — Ну и что с того? — едва заметно усмехается Джефф сквозь боль. — Дышит же.       Слендермен вдруг подался вперед. Его костлявые кулаки обрушились на деревянный стол, где трещина в тот же момент молнией рассекла поверхность. Воздух в кабинете затрепетал и сжался, но Вудс даже не моргнул.       — Ты позволяешь себе слишком много! — От его голоса содрогаются стены. — Я вытащил тебя из той ямы, где ты гнил. Думаешь, ты варишься в своем аду? Ты только ползаешь по его краю, Джефф. Вон отсюда! И не смей приближаться к ней. Ты меня понял?       Как только силы вернулись в него ровно настолько, чтобы оторвать тело от замусоренного матраса, Джефф свалил из особняка прямиком в лапы к привычному забвению. Несколько раз за день он добывал для себя алкоголь, открывал его зубами, глотал залпом, стоя у ближайшей обшарпанной стены, прижимался лбом к холодному облупленному кирпичу, чувствуя, как шершавая поверхность впивается в кожу, и ждал, когда же этот тупой тяжелый удар по мозгам наконец накроет его и задавит ебаный рой внутри. Но с каждой новой бутылкой надежда таяла, а пьяное отчаяние росло. Алкоголь притуплял остроту, но не глушил шум полностью. Мало. Всегда было мало.       Ебучая Мерилин. Ее лицо, всплывающее в пьяном мареве, как будто она стояла прямо перед ним. Его собственное разбитое отражение в осколке стекла на асфальте — кривое, кровавое, с пустыми глазами и оскалом, — который уже давно не принадлежал человеку. И никакой дешевый спирт не мог выгнать это из памяти.       Каждый его шаг отдавался тупым гулом в костях, мышцы стонали от надрыва, а суставы скрипели. Он игнорировал свою хромающую походку, не замечал, как дергается плечо и противно дрожат руки. Единственной мыслью была необходимость заткнуть этот чертовый визг, который раздирал череп изнутри и не давал думать ни о чем, кроме этой наглой суки.       Джефф не помнил как, но возвращался в дом, а едва протрезвев, разбивал свои кулаки о стены и без того разваленной комнаты, что напоминала бомжатник или наркопритон. Под слоем безудержной ярости копошилось нечто более мерзкое. Когда он закрывал глаза, перед ним всплывала ее беспомощность: синяки в форме его пальцев на тонких запястьях, свежие ссадины на шее, разбитая губа, которую он сам расквасил, и та капля крови, что стекала по подбородку, пока она пыталась не заплакать в голос. Ему хотелось снова это увидеть. Снова услышать тот прерывистый хрип, когда воздух выбивают из легких, тот сдавленный стон, который она пыталась проглотить, но не могла. Увидеть, как ее глаза расширяются, полные животного ужаса, который он сам в нее вбивал. И от одной только мысли об этом внутри все сжималось, пульсировало, становилось горячим и тяжелым, как будто кровь приливала не только к кулакам.       И самое отвратительное было то, что это ощущение чем-то напоминало грязную близость. Только Джеффу уже было плевать на все, кроме своей твердой уверенности, что девка центр его внезапных бед.       — Эй, Джефф, что за херня? — рычит Джек, хватая его за грудки и заталкивая вглубь комнаты, в которую нагло вломился, потеряв все терпение. — Ты понимаешь, что тебя, уебка, даже этажом выше слышно?       Джефф не сопротивлялся. Его мутный, совершенно отрешенный взгляд скользил по лицу приятеля, а ноги подкашивались от выпитого спирта.       — Съеби… — промямлил Вудс.       Найрас резко толкает Джеффа от себя, и тот неуклюже падает на пол, сбивая ватными ногами стеклянные бутылки из-под алкоголя. Безглазый не собирался с ним церемониться. Тем более у других постояльцев давно укоренилось подозрение, что Вудс — не от мира сего и безумно живучий. Ну кто еще, получив такую встряску от самого Слендера, мог так грубо откреститься от помощи Энн и встать на ноги, пусть и едва держась на них? Похоже, гнусные ублюдки были правы в своей догадке.       — Мне не нужна твоя… твоя гребаная проповедь, — снова пробубнил обессиленный, сгорбившийся Джефф, даже не пытаясь подняться.       Джек тяжело дышал, смотря сверху на его саморазрушение, но гнев постепенно сменился презрением.       — Да мне плевать, сдохнешь ты тут или нет. Но ты сволочь эгоистичная, Вудс. Я трое суток не спал, блять, из-за твоих оров и конвульсий.       — Никто не звал тебя. — Псих медленно поднял голову на фигуру Безглазого. — Убирайся к хуям.       — С удовольствием. — Джек со злости пнул ближайшую бутылку и она отлетела в стену, звонко разбиваясь на мелкие осколки. — Только если еще раз мой пол содрогнется от твоего дебоша… будешь на своих блядских коленях впредь передвигаться. Ты знаешь, Джефф, я не шучу.       Но больше всего Джеффа выедало изнутри одно: мысль о том, что Мерилин сейчас спокойно спит у себя в теплой постели; что эта сука выдохнула с облегчением, решив, будто боль, вбитая в каждую клетку Вудса, — это справедливая плата, после которой можно ставить жирный крест и забыть. Нет, ни хера подобного.       Джефф невольно закатил глаза так резко, что чуть не вывихнул веки, и с такой силой вдавил ладони в виски, будто мог физически выдавить из башки воспоминание о том долбаном разговоре. Он сдержался тогда — скрипя зубами до крови на деснах, выполнил этот идиотский, унизительный приказ: «прогуляйся с ней», «покажи перспективы», «не трогай пока». Каждый вздох Мерилин в тишине леса, каждый ее наивный, дрожащий вопрос и надежда, что однажды все это закончится — звучали как издевка и приглашение воткнуть нож поглубже. Он чувствовал холодную, знакомую рукоять в кармане, почти обжигающую ладонь, и жар безумия, который поднимался от шеи, пульсируя в такт ее дыханию.       Мерилин была идеальной жертвой. Просто создана для этого! Такая пугливая, что от одного взгляда Вудса вся сжималась. Такая чистая в своем тупом неведении. Дура. Наивная, жалкая, соблазнительная дура. Он бы отдал все — всю свою гнилую жизнь, все свои шрамы, всю свою ненависть к миру, — чтобы услышать, как эта тварь наконец ломается по-настоящему. Чтобы из ее горла вырвался не этот тихий всхлип, а настоящий, хриплый стон мольбы: «Пожалуйста… не надо… пожалуйста…». Чтобы ее измученные жизнью глаза наконец утонули в чистом ужасе, а не в этой фальшивой надежде. Чтобы она перестала притворяться человеком и стала тем, кем была на самом деле. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя новые полумесяцы рядом со старыми. В горле стоял ком смеси ярости, похоти и тошноты от самого себя.

***

      Холод просачивался сквозь ткань худи, но жар в жилах Джеффа все еще был сильнее. Псих брел среди деревьев, время от времени поднимая голову и глядя в ночное небо, что постепенно затягивалось густыми тучами. Воздух казался кусачим, пахнущим гниющими листьями и далеким дымом прибывающей осени. Этот холод очищал, вымывая из мозга последние клочья алкогольного тумана, но никак не приятное чувство, что пульсировало под кожей теплым и влажным воспоминанием.       Джефф видел ее снова. Четко, как наяву. Каштановые волосы, такие гладкие, что по ним скользил лунный свет, когда она мотала головой, пытаясь вырваться. Бледную кожу, почти фарфоровую, под которой синели тонкие прожилки ужаса. И глаза. О, эти глаза... Зеленые, как болотная тина, огромные и такие распахнутые. В них был целый спектр агонии: дикое непонимание, леденящая душу просьба, а затем невыносимая боль, когда сталь вошла в нее. Он чувствовал это сопротивление плоти, этот хрустящий щелчок и наконец податливую горячую мягкость внутри.       Зажмурившись, Джефф прикусил губу до крови, а протяжный, сдавленный стон вырвался из его горла. В штанах стало пиздец тесно и болезненно туго от этой волны грязного, пьянящего экстаза. Он вспомнил, как проворачивал рукоять, чувствуя, как лязгает по ребрам, как рвет на части все нежное и теплое внутри, и в тот же момент наклонился к струйке ее крови, толчками выбиваемой еще пока бьющимся в панике сердцем, и прижался губами к горячей коже шеи, где пульс бешено стучал, затихал и снова бился в предсмертной аритмии. Джефф слизал ее, смакуя вкус железа. Как же он, блять, это любил.       Вудс тяжело дышал, выпуская в осеннюю ночь белые клубы пара. Его тело все еще трепетало от нахлынувших ощущений, каждое нервное окончание восторгалось недавнему насилию.       Вдруг, сквозь этот сладкий туп в его сознании, прорезалось движение. Взгляд Джеффа, затуманенный наслаждением, скользнул вдаль, к подножию показавшегося особняка, где появились два силуэта, нарушив уединение вернувшегося Вудса.       Начавшийся мелкий дождь застучал по листьям, попадая за шиворот ледяными каплями.       Псих хмыкнул про себя, пытаясь вернуться в свою кровавую нирвану, но вся расслабленность, все послевкусие экстаза выветрилось в одно мгновение. В груди у Джеффа что-то екнуло. Тупая, знакомая спазма. Он моргнул, пытаясь стряхнуть с себя это наваждение.       «Похуй», — прошипело где-то в глубине.       Его взгляд снова, уже против его воли, метнулся к той паре, что практически растворилась в тумане, и в этот миг девушка на секунду повернула голову, поймав слабый луч света единственного, едва живого фонаря у дома. Мелькнул профиль, очертание щеки и знакомый изгиб шеи, который Джефф мысленно сжимал в своих самых сладких снах уже тысячу раз за всего-то пару жалких ночей.       Истерическая улыбка расползлась по всему его лицу по той причине, что мотивы некого обольстителя, который сейчас стоял рядом с девкой, были известны всем, кто проживал в особняке, поэтому нетрудно было догадаться, какая участь ждет недалекую Джексон.       Джефф прищурился, наблюдая, как тот грузный силуэт склоняется к Мерилин, что-то нашептывая. Сладкие фразы… Идеальная приманка для легкодоступных шкур. Они работали на тех, кто искал хоть какого-то тепла в помойке этого города.       Но Мерилин? В ее глазах должен был быть страх, холодный и острый, а не это… это глупое, растерянное внимание. Неужели это действует даже на таких морально разлагающихся, как она? Серьезно?       «Вот же дура», — пронеслось в голове Джеффа с каким-то почти физическим раздражением хозяина, чью глупую собаку вот-вот собьет машина.       Она что, вообще не видела, с кем имеет дело? Неужели эта напускная невинность ее истинная тупая суть? Гнилая внутри, пустая снаружи, и все равно ведется на первую же подачку, как последняя уличная шалава.       Противный дождь, который только начал моросить, вдруг словно озверел. Уже спустя пару минут небо разорвалось и обрушило на землю настоящую стену воды. Холодные струи хлестали по лицу, заливая глаза, стекали за воротник ледяными ручьями. Мир расплылся в мутную дрожащую пелену, сквозь которую силуэты двух фигур у особняка казались призрачными и нереальными.       Пальцы психа снова сжались. Сука падала так низко, так легко, что это бросало тень и на него самого. Ведь именно из-за этой никчемности он столько выстрадал? Из-за этого пустого места в коротких шлюшьих шортах его унизили? Джефф чуть не зарычал вслух от отвращения к ней и к себе за то, что когда-то вообще считал ее достойной хоть капли его внимания.       Мысленная буря в голове Вудса оборвалась в одно долбаное мгновение. Все, что он успел заметить, — это как тот безликий пытается прикрыть Мерилин своей широкой рукой от дождя, будто она теперь его личная сучка, которую надо беречь.       И вот уже мокрая земля хлюпает под его конверсами, ноги сами несут вперед, а из горла вырывается резкий, хриплый клекот собственного голоса:       — Эй, ты!       Звук был сиплым и грубым. Джефф с насквозь промокшими волосами, пряди которых мерзко липли к бледному лицу, оказался прямо перед убогими фигурами, не помня, как преодолел это расстояние.       Он стоял так близко, что чувствовал запах мокрой одежды Мерилин — сладковатый, приторный, смешанный с дождем и тем дешевым прогорклым страхом, который она всегда источала, когда ее загоняли в угол.       Джефф знал, что вмешался не для того, чтобы спасти дуру, — спасать было нечего, лишь пустое место, обтянутое кожей, вызывающее тошнотворное презрение своей глупостью. Он вмешался потому, что ее страх, ее боль и сама ее никчемная жизнь были его собственностью, выстраданной в муках и оплаченной его собственным унижением; позволить другому украсть у него возможность мщения было верхом оскорбления, против которого бледнела даже вся его гниющая ненависть к ней.       Оффендермен обернулся не спеша, с тяжелым, напыщенным поворотом головы. Его безликое лицо, погруженное в тень шляпы, казалось расплывчатым пятном, но Джефф чувствовал на себе вес его внимания. Широкая спина в черном плаще заметно напряглась от хорошо скрытого раздражения, а хищная улыбка даже не думала сходить с лица. Длинные руки, которые могли бы сломать Вудсу шею одним движением, слегка дернулись. Брат Слендермена, мать его.       — Ну-ну, — раздался низкий голос, в котором слышалось раздраженное любопытство. — Кто это тут так громко выражается?       — Отвали от нее. Ты не имеешь права ее трогать. Ни капли. Ни слова. Ни взгляда, сука.       Безликий слегка наклонил голову, будто услышал забавную шутку.       — О-хо? — Оффендер издал короткий звук, похожий на смешок. — Выглядит как свободная девочка. Идет со мной по своей доброй воле... Кем ты себя возомнил, Джефф? — Его имя он произнес особенно медленно, с издевкой.       Вместо ответа внутри него оборвалась тонкая нить, на которой еще держалось жалкое подобие самообладания. Вудс метнулся в сторону, и его пальцы, еще липкие от чужой крови, резко вцепились в запястье Мерилин — до хруста и синяков, которые проступят завтра, дополняя старые ссадины. Девка ахнула от неожиданности, но он уже дернул ее на себя, вырывая из пространства рядом с Оффендерменом.       — Джефф, какого…       Но Джефф, не помня себя от злости, потянул ее в сторону особняка, не обращая внимания на сопротивления. Она упиралась, скользя по мокрой земле, но напрасно. Как всегда не въезжает в происходящее.       — Сученыш, — раздался над ухом уже совсем другой голос, без всякой интеллигентности, — ты, кажется, что-то попутал.       Тот стиснул зубы так, что кровь проступила на деснах.       — Руку убери, — процедил Джефф, не оборачиваясь. — Ты вообще знаешь, чья она? Знаешь, кто за ней стоит, а? — Его рот расползся в наглой ухмылке.       Он все еще держал Мерилин за запястье и чувствовал, как ее сопротивление слабеет с каждой секундой, как она перестает дергаться и просто дрожит. От этого внутри него разгоралось что-то приятно вязкое.       Безликий замер, а потом тихо и бархатно рассмеялся, с настоящим удовольствием.       — А мне плевать. — Оффендер наклонился к лицу Джеффа, чувствуя его тяжелое дыхание. — Пока она рядом со мной — она принадлежит мне.       — Джефф, пусти, пожалуйста. Мне больно… — Голос Мерилин тонул в звуке ливня.       — Отпусти девочку. — Голос безликого упал до опасного шепота. — Последний раз предлагаю по-хорошему.       — Да пошел ты…       Не успел Вудс сделать шаг, как что-то тяжелое врезалось ему в поясницу, отбрасывая в сторону. Удар пришелся так, что искры из глаз посыпались и воздух вышибло из легких. Но Офф добился, чего хотел: псих разжал руку Мерилин.       — Я же сказал — отпусти, — спокойно сказал Оффендер, деловито закуривая и медленно выпуская дым. — А теперь вставай, щенок, раз уж ты такой смелый. — Голос его снова звучал манерно, с долей наигранной невозмутимости.       Джефф медленно поднялся, не сводя глаз с безликого лица. Над ним возвышалась массивная фигура Оффендермена все с той же театральностью. Тело, которое едва оправилось от недавней стычки с другим безликим, ломило, но адреналин — верный друг, что всегда выручал стойкого гада, — глушил боль.       Мерилин стояла в стороне, вцепившись своими тощими ручонками в грудь, как будто это могло ее спасти, и пялилась на обоих с таким ужасом, словно ее сейчас снова вырубят прямо на этом же месте. Видимо, та хуйня так глубоко въелась в ее мозги, что теперь эта дура трясется при одной только мысли, что история может повториться, пусть даже и не с ней.       — Чего вылупился? — оскал Оффендера стал шире. — Думал, я такой же, как вы, мусор? Думал, меня можно просто послать и уйти?       — Она пойдет со мной, — голос Джеффа сел до хрипа, но в нем звучало упрямство обреченного. — Потому что если ты ее тронешь, за тобой придут. Ты знаешь кто.       — Угрожаешь? — Безликий шагнул ближе. — Своим хозяином? Мы с ним одной крови, гаденыш.       Он перевел взгляд на Мерилин, и та попятилась, наткнувшись спиной на стену особняка. До ее тупой головы наконец начало доходить, что мотив существа не отличается от других убийц.       — А она, — продолжил Оффендермен, облизывая острые зубы длинным языком, — сама пришла. Ты видел, да? Как она смотрела на меня. Как млела от каждого слова.       — Заткнись, — Джефф шагнул вперед, заслоняя ее собой. Тело среагировало раньше мозга.       — Красавица, — тот вдруг перевел взгляд на девушку, потеряв интерес к психу. — Иди сюда, не бойся. Обойдемся без лишних хлопот. Ты же видишь, что этот несмышленый мальчик заигрался.       Та стояла неподвижно, страх сковал ее тело.       — Ну что же ты, — безликий вздохнул, изображая разочарование. — Теперь ломаешь комедию? Нехорошо. Я же обещал тебе, что не трону.       Офф расплылся в широкой улыбке и снова не спеша затянулся, демонстрируя свое превосходство над витающим напряжением вокруг них. Джефф стоял и смотрел на него, чувствуя, как внутри все кипит и переворачивается. В воздухе висел запах мокрой земли, сигаретного дыма и той вони, которая появляется, когда два хищника стоят слишком близко и оба знают, что один из них сейчас либо отступит, либо сдохнет.       — Ну же, милая. — Голос Оффендера стал почти мурлыкающим, сладким до тошноты. — Ты ведь не хочешь, чтобы он продолжал портить тебе вечер? Иди ко мне.       Мерилин дернулась. Ее взгляд метнулся от одного к другому, как у загнанного зверька, который уже не знает, в какую сторону бежать, потому что обе стороны одинаково страшные. Она прижалась спиной к холодной стене сильнее, будто надеялась просочиться сквозь нее. Видимо понимала, что если сорвется с места и попытается скрыться за массивной дверью особняка, ее все равно поймают или остановят. Бессмысленно.       Джефф почувствовал, как в груди что-то сжалось. Злость на нее за то, что она все еще стоит, дышит, смотрит, дрожит — и при этом не принадлежит ему полностью. Еще не сломана до конца и не понимает, что другого выхода нет.       Правая рука Вудса нырнула в карман худи и пальцы сомкнулись на знакомой, холодной рукояти. Лезвие блеснуло в свете фонаря, отразив дождевые капли. Оффендермен стоял неподвижно, только уголки рта дрогнули в нежной усмешке.       — Ох, Джеффри… — протянул он с притворным вздохом. — Опять за старое? Ты же знаешь, чем это кончается.       Слова безликого не убедили психа и он, в приступе ярости после услышанного, что было воспринято как оскорбление его гордости, дернулся вперед, и уже почти приготовил нож, чтобы полоснуть по наглой роже, как вдруг особенно острая боль скрутила его пополам, заставляя снова унизительно рухнуть на колени прямо перед грозной фигурой оппонента. Джефф против собственной воли залился истерическим смехом под неумолимую резь в теле, что, похоже, напомнила о сильных внутренних ушибах.       Смех перекрывал шум ливня — срывающийся, переходящий в кашель и снова в хохот. Джефф вцепился пальцами в мокрую землю, ногти его скребли по грязи, а тело тряслось — то ли от боли, то ли от этого безумного веселья.       — Джефф… — тихо, почти нежно протянул Оффендер. — Как трогательно. Ты смеешься, потому что плакать уже не можешь?       Вудс резко вскинул голову. Истерика прервалась так же внезапно, как и началась. Остались только тяжелое дыхание и оскал — зубы в крови, глаза, несомненно, налиты вечным безумием.       — Заткни… свою… ебаную… пасть, — прохрипел он, пытаясь подняться. Руки дрожали, ноги не слушались, но он все равно упрямо оттолкнулся от земли.       — Какой позор Джефф, прямо при девочке, — вдруг вздохнул Офф, словно в один миг потеряв интерес к происходящему, когда Джефф предпринял попытку встать, но снова упал. — Ладно, хватит детских игр. Не скрою, выглядишь жалко. Настолько, что я почти сочувствую тебе. — Его голова плавно повернулась в сторону Мерилин, которая все еще не шевелилась, и снова вернулась к лежащему Вудсу. — Сегодня я добрый. Забирай. Но помни, щенок: вечно прикрываться моим братом ты не сможешь.       Безликий, не дожидаясь ответа, развернулся и неспешно пошел прочь. Силуэт его растворялся в темноте между деревьями, только огонек новой сигареты мигнул вдалеке и пропал.       Джефф лежал на спине в холодной грязи под ноющую боль, которая подавляла чувство униженности, унося его мысли куда-то за пределы, но тут почудилось медленное движение, возвращая его в реальность.       Мерилин остановилась в двух шагах, постояла, а потом сделала еще полшага и наклонилась чуть вперед, как будто боялась, что Джефф внезапно дернется и укусит. Ее мокрые волосы прилипли к щекам, а глаза были огромные, блестящие от дождя и страха. Она нерешительно протянула дрожащую руку, словно хотела коснуться его плеча или лица, как будто ей правда было не все равно.       — Джефф… ты… в порядке?       Это было последней каплей. Джефф вскинул руку и его жилистые пальцы вцепились в ее мокрые волосы у самого корня так сильно, что она вскрикнула. Он резко и безжалостно рванул девку в сторону. Та потеряла равновесие, упала на колени в грязь рядом с ним, а потом завалилась набок, прямо в лужу.       Джефф медленно поднялся, опираясь на одну руку. Вся правая сторона тела ныла, челюсть пульсировала, но он встал.       — Ты… — его хриплый голос срывался, — ты, сука, еще смеешь… подходить ко мне? Делаешь вид, что тебе не похуй?       Он наклонился, схватил ее за руку и рванул вверх, заставляя встать. Джексон попыталась отшатнуться, но он держал крепко.       — Думаешь, я лежал тут, потому что мне тебя жалко? — Он почти прошипел ей это в лицо.       Джефф дернул Мерилин за руку сильнее, и она споткнулась, но в этот раз он не дал упасть, а просто потащил к особняку, сам не понимая, зачем и для чего, если опасность миновала. Девушка покорно, понимая, что у нее нет выбора, семенила за ним, скользя по мокрой траве, и пыталась не упасть снова.       — И если ты еще раз посмеешь подойти ко мне с этим своим жалким, человеческим взглядом — я тебе глаза вырву.       Джефф рванул тяжелую дверь, с силой отпинывая ее ногой, и, не глядя, дернул Мерилин за собой. Ступени мелькали под ногами. Джефф чувствовал, как девушка несколько раз ударилась коленями о острые углы, но не отпускал и не сбавлял шага. Дыхание вырывалось из его груди хриплым рыком. На втором пролете она попыталась уцепиться за перила, но псих только сильнее сжал запястье и дернул, заставляя идти дальше, как непослушный скот.       Коридор. Дверь ее жалкой комнатушки. Джефф влетел в нее ногой с такой яростью, что старая хлипкая рама треснула, а петли взвыли, чуть не вырвавшись из косяка. Он швырнул Мерилин внутрь так, что она пролетела пару метров, врезалась плечом в край кровати с глухим хрустом и обессилено рухнула на пол.       Псих даже не посмотрел на нее. Просто захлопнул дверь за собой с мощью, что вся конструкция вздрогнула, а единственное окно в комнате — это дерьмовое, мутное стекло в тонкой раме — громко лопнуло. Осколки разлетелись по всей комнате: на подоконник, на пол, на ее волосы, на спину, на дрожащие руки. Сверкающий, холодный дождь из стекла. Повисла тишина, прерываемая только шумом ливня, который теперь вваливался прямо в комнату через разбитое окно, тяжелым, сиплым дыханием Джеффа, который стоял над девкой, как зверь над добычей, и ее собственным молчаливым ужасом.       Звон еще висел в воздухе, а Джефф уже вцепился в Мерилин, грубо подхватил ее и швырнул на холодную, продавленную кровать, как тряпку. Она даже вскрикнуть толком не успела, только коротко ахнула, когда на нее навалилось мокрое, злое, горячее тело Вудса, пропахшее дождем, кровью и перегаром. Он распластал ее под собой, вдавил запястья в матрас так, что кости хрустнули, и навис сверху, как зверь над добычей. Черные пряди его волос липли к ее лицу, холодные, тяжелые, скользили по щекам, по губам и носу. Джефф тяжело молча дышал ей в лицо — каждый выдох обжигал кожу, вонял алкоголем и яростью, а взгляд его, пустой и бешеный, ползал по ее телу. Она тоже была насквозь мокрая — худи облепило ребра, как вторая кожа, волосы разметались по простыне в темном мокром пятне, которое расползалось от них обоих. Он смотрел на нее сверху вниз, не мигая, не говоря ни хуя, только рвано дышал ртом, будто вот-вот сорвется и перегрызет ей глотку.       Мерилин зажмурилась так сильно, что веки побелели, — видимо, уже не могла выносить этот взгляд, который раздевал ее, резал и жрал без единого прикосновения. Но он все равно не отводил глаз.       — Открой глаза, сука, — приказал он.       Сейчас в его голосе была только голодающая настойчивость. Она не открыла. Тогда Джефф резко убрал одну руку с запястья девушки и сжал ее подбородок, заставляя смотреть на себя.       — Я сказал — открой.       Мерилин послушалась в этот раз. Губы ее разошлись дрожащей щелью, и в его взгляде она увидела то, от чего внутри все обрывалось: чистое, грязное, беспощадное желание. Что-то более мерзкое, чем похоть, пропитанное кровью. Возбуждение от недавнего убийства, от чужой боли — все это все еще кипело в нем, пульсировало в висках, в паху и в каждом вдохе, требуя выхода. И выходом была она. Под ним Джексон выглядела жалкой и пустой. И именно это заводило его сильнее всего.       Он наклонился так близко, что его губы почти касались ее уха, а дыхание обжигало кожу горячим, алкогольным паром.       — Жалеешь, что я помешал? — звучит срывающийся шепот Джеффа.       — Что? — еле слышно выдыхает Мерилин, даже не пытаясь освободиться от его руки, которая грубо обвила ее лицо.       — Жалеешь? — повторяет тот, изо всех сил стараясь сохранить самообладание, но, как обычно, получается херово. — Ты такая неблагодарная сука. До последнего не признаешься, что жаждала, чтобы тебя выебали. Я прав? Скажи!       Ее губы шевелились беззвучно, Джефф чувствовал только сбитое дыхание своей ладонью на ее горле. Девка не могла ответить, только смотрела на него снизу вверх глазами, в которых плескался ужас пополам с полным непониманием того, что происходит. В них, помимо этого, таилась дурацкая надежда, будто она все еще верила, что можно объясниться или договориться, найти слова, которые его остановят. Этот взгляд бесил больше всего, потому что в нем было то, чего он не переносил: ожидание, что он окажется не тем, кто он есть.       — Он бы трахнул тебя и выбросил, как мусор. А ты бы позволила. Позволила бы, да? Потому что тебе лишь бы кто-то обратил внимание. Лишь бы не быть одной. Лишь бы кто-то погладил по головке, прежде чем задушить. — Джефф наклонился ниже, зарываясь носом в ее мокрые волосы, вдыхая запах дождя. — Ты же к нему сама пошла, сука, — продолжил он наигранно ласковым шепотом. — Сама. Он так сказал. Улыбалась, небось, как последняя шлюха. Думала, он тебя отымеет — и заживешь счастливо?       Мерилин дернулась под ним, пытаясь выдавить хоть слово, но он тут же сжал ее горло сильнее. Пальцы впились в кожу, перекрывая воздух.       — Не дергайся. Я не закончил. Ты же хотела внимания? Хотела, чтобы кто-то тебя трогал?       — Я... я не... — Голос Мерилин был хриплый.       — Не что? Не хотела? — Джефф криво усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего, кроме гадливости. — А нахуй тогда шла? Просто так, воздухом подышать? Ты думаешь, я не вижу, кто ты такая?       Недалекая девка всхлипнула.       — Реветь будешь потом, — грозно прорычал псих, наклоняясь ниже, почти касаясь губами ее щеки, — а сейчас заткнись. Раз уж ты так хотела, чтобы тебя взяли — я возьму. Прямо здесь.       Мерилин всхлипнула громче, и этот мокрый, раздавленный звук пробил что-то в его груди. Но не жалость, нет. Что-то другое... Темное и тягучее, как патока.       — Я не... я не знала... — ее слова вырывались вместе с сбитым, рваным дыханием. — Я не знала, что он... я просто... он говорил про другое... говорил, что выслушает, что поможет… — Мерилин тараторила, как не в себя, слова Вудса ее не на шутку напугали.       — Что? — Джефф расхохотался. — Ты реально настолько тупая? Как тебя вообще до сих пор не убили?       — Прости! Прости меня за тот случай… — продолжала слезливо хрипеть она, но уже о чем-то, что парень не сразу понял. — Прости меня… я не должна была так говорить…       Он убрал руку с ее горла, и Мерилин судорожно втянула воздух, кашляя. Но вместо облегчения наступила новая волна страха, потому что его пальцы уже вцепились ей в волосы и дернули, заставляя запрокинуть голову под хруст шеи. Красные, распухшие, мокрые глаза смотрели на него, и теперь в них действительно был только страх. Больше ни капли надежды.       — Ты хоть понимаешь, — он заговорил тише, совсем не придав значения ее ублюдским извинениям, — что ты меня подставила? Что теперь у меня проблемы? А ты тут слезы льешь от того, что тебя спасли. Спасли, блять.       Неблагодарная тварь.       Джефф смотрел на нее. Светлые волосы растрепались по кровати, бледная шея с глубоким шрамом открыта, безвольно лежащие руки дрожат. Жалкое зрелище. Отвратительное.       Он только что вытащил ее из лап твари похуже. Рисковал своей шкурой, своим положением, своей гребаной жизнью — ради нее. А она? Она смотрит так, будто он хуже Оффендера. Будто между ними есть разница. Будто у нее есть право выбирать, чьи руки ее тронут.       Под неугомонные и чересчур жалкие попытки Мерилин оттолкнуть его — ладошки хлопали по груди, по плечам, царапали шею, не причиняя ни боли, ни даже неудобства, только раздражая своей бесполезной суетой — Джефф рванул молнию на ее худи вниз, срывая силой, что ткань затрещала. Дура дернулась, пытаясь вывернуться, но он уже схватил мокрую кофту за подол и резко задрал вверх, стягивая ее через голову грубо и безжалостно. Материал зацепился за волосы, потянул кожу на лице, на ссадинах и разбитой губе, оставляя красные полосы. Она пискнула, но он даже не моргнул. Кофта полетела в сторону, и шлепнулась на пол мокрым комком. Под тонкой, просвечивающей тканью открылось тощее, бледное тело — сплошное месиво из синяков и ран. Старые, уже пожелтевшие по краям, как-будто гниющие; свежие, багровые — от сегодняшнего падения на лестнице, от его же пальцев, которые впиваются в запястья, в бедра и шею. Ребра торчали под кожей, грудь вздымалась рвано, а соски затвердели от холода и страха. Она инстинктивно попыталась прикрыться руками, скрестив их, но Джефф перехватил ее запястья одним движением, развел в стороны и снова вдавил в матрас, прижимая ладони по бокам от головы.       Мерилин открыла красные, со слипшимися ресницами от беззвучных слез глаза. В них, помимо страха, появилось то, чего он ждал. Пустота. Смирение? Понимание, что все кончено. Она всхлипнула, и тело ее под ним дернулось в последней, уже безнадежной попытке освободиться. Но сил у нее совсем не было. Только дрожь, только сбитое дыхание и скулеж.       Джефф ловко, одним движением, расстегнул ее ремень — пальцы, которые только что тряслись от бешенства, вдруг стали холодными и уверенными, будто он делал это тысячу раз в самых грязных своих фантазиях. Потянул вниз мокрые, прилипшие к ляжкам шорты, стягивая их вместе с бельем.       Джексон лежала под ним обнаженная, беззащитная, и по всей ее коже — от плеч до самых щиколоток — проступили мурашки. От холода, от страха, от осознания того, что сейчас произойдет. Джефф видел это. Видел каждую крошечную точку, каждую дрожащую мышцу, каждые капли холодной дождевой воды, стекающую по впалому животу. Но главное — он не сводил глаз с ее лица. Даже когда потянулся к своим джинсам, расстегивая их одной рукой, даже когда ткань скользнула вниз — его взгляд оставался прикованным к дрожащим губам и к этим смирившимся глазам.       — Джефф, я… — снова запищала она без всякой надежды, стараясь упереться дрожащими руками в его плечи. — Я не хотела…       Вудс вошел в нее резко, одним жестким толчком — просто вбил себя до упора, разрывая сухую, сжатую от ужаса плоть. Мерилин выгнулась дугой, как будто ее ударили током: позвоночник прогнулся, ребра сильнее проступили под кожей, а ноги дернулись, пытаясь оттолкнуться от матраса. Губы разошлись в уже подкатывающем крике, но звук даже не успел вырваться наружу, ведь Джефф мгновенно накрыл ее рот ладонью, вдавив пальцы в щеки, проколотые пирсингом.       — Ти-и-ихо, — выдохнул парень ей прямо в ухо.       Голос дрожал от сладострастного наслаждения, от того, как ее внутренние стенки судорожно сжимались вокруг него. Мерилин корчилась под ним долго. Минуту или две. А потом силы кончились и тело обмякло. Джефф смотрел в эти остекленевшие глаза и чувствовал, как внутри разливается горячее чувство абсолютной власти. Это было лучше секса. Это было лучше любого оргазма, который он когда-либо испытывал.       Он всем нутром ощутил, насколько Мерилин тугая — узкая, горячая, не тронутая никем до этого момента. Эта мысль полоснула по сознанию острее ножа, выжигая последние остатки контроля. Никто. Ни Офф, ни те жалкие уроды, что могли попасться ей на пути. Никто не был там, внутри. Только он.       Вудс специально двигался медленно и глубоко несколько секунд, чтобы прочувствовать каждую деталь: как узкий, никогда не растянутый вход обхватывает его до боли туго, как горячие стенки пульсируют вокруг от шока и травмы, как ее тело непроизвольно сжимается каждый раз, когда головка упирается в шейку матки.       Возбуждение накрыло с головой, горячей волной ударило в пах, заставляя двигаться быстрее, грубее и глубже. Джефф впился пальцами в шею девушки, чтобы почувствовать, как под кожей в ужасе от боли бьется чужой пульс. Вдалбливался внутрь нее грубыми рывками под скрип кровати и влажный, мерзкий звук их тел. Хлюпающий шум смешивался с сдавленным поскуливанием Мерилин и его тяжелым, хриплым дыханием. Псих смотрел на ее лицо, на закатившиеся глаза, и чувствовал, как внутри закипает что-то темное, бездонное, что-то, что требовало еще. Больше. Глубже. Сильнее.       Ему было плевать на то, как ее тело обмякло под ним, потеряв последние силы на сопротивление. Плевать на слезы, которые давно уже высохли, оставив только мокрые дорожки на висках. Плевать на то, что она чувствует сейчас, будь то боль или унижение. Это не имело значения. Имело только то, как туго и горячо внутри нее, как ее тело принимает его, даже когда разум давно сдался. Он трахал ее так, как ему нравилось — грубо, глубоко, безжалостно, вбиваясь в нее снова и снова, не давая ни секунды передышки.       Джефф уткнулся лицом ей в шею, сдерживая стоны, которые все равно прорывались наружу низким, гортанным рычанием. От ее звуков сносило башню — этих всхлипов, которые отдаленно, издевательски напоминали стоны. Будто где-то глубоко внутри, под слоями страха и боли, тело Мерилин все-таки отвечало ему. Будто оно знало то, чего ее тупой, перепуганный мозг понять не мог — что это правильно. Что так и должно быть. Что она создана для этого. Для него.       — Хорошая девочка, — выдохнул он ей в ухо хриплым голосом. — Вот так. Принимай.       Только тихий, надрывный звук вырвался из груди Мерилин — не то всхлип, не то вздох, не то что-то среднее, от чего у него внутри все сжалось в новый горячий узел. Джефф задвигался быстрее, теряя остатки контроля. Напряжение в паху нарастало, как натянутая струна, готовая лопнуть: еще толчок, еще, еще — и вот оно, почти больно, почти невыносимо сладко.       Кончил Джефф с глухим, звериным рыком, вжимаясь в нее до упора, до последней глубины, до дрожи в собственных ногах и судороги в спине. Все тело свело на секунду, мышцы окаменели, дыхание застряло в горле, глаза закатились, а потом резко отпустило: волна жара прокатилась от паха по позвоночнику и разлилась по венам, оставляя после себя только тяжесть, пустоту и теплое, липкое чувство внутри нее. Вудс замер над Мерилин, тяжело дыша ртом. Пот стекал по вискам и капал на ее грудь.       Замерев, он чувствовал, как девушка дрожит под ним, как ее тело все еще сжимается вокруг него в бесполезных спазмах. Джефф поднял голову и посмотрел на это разбитое лицо, и внутри шевельнулось мрачное, тяжелое удовлетворение. Сделанного не вернуть. Да и не нужно.       Парень медленно вышел из нее, и та слабо дернулась, будто даже это движение причиняло боль. Джефф откинулся на спину и лег рядом, уставившись в потрескавшийся потолок. Дождь за разбитым окном стихал, превращаясь в мелкую, нудную морось, которая теперь просто шуршала по подоконнику и стекала внутрь тонкими ручейками. В комнате стало тихо — только его тяжелое дыхание и ее редкие, судорожные всхлипы, которые она пыталась глотать, но они все равно прорывались.       Джефф лежал, чувствуя, как адреналин медленно уходит, оставляя после себя пустоту и вязкую усталость. Рядом с ним лежала голая, сломанная девчонка. Она свернулась в комок, подтянула колени к груди, пытаясь прикрыться руками, но это выглядело жалко и бесполезно. Он слышал, как она тихо плачет. Вудс медленно повернул голову упираясь взглядом в нее — на дрожащие плечи и на то, как она пытается спрятать лицо в мокрых волосах.

Мерилин

      Девушка лежала прямо под разбитым окном, снаружи которого равномерно и монотонно стекали капли после сильного дождя. За несколько часов, что она пролежала так, тело ее успело онеметь от холода, но боль не оставляла ни на секунду. Она пульсировала глубоко внутри тупым, ноющим ритмом, напоминая о каждом грубом толчке и о каждом омерзительном, хриплом выдохе Вудса у самого уха.       Кожа Мерилин была липкой от пота, дождя и всего того, что он оставил на ней и внутри нее. Синяки горели огнем при каждом неосторожном движении. Хотелось исчезнуть. Просто перестать существовать. Раствориться в луже дождевой воды и слез, лишь бы не чувствовать больше это чужое, грязное, горячее присутствие внутри собственного тела, что упрямо напоминало о себе — ныло, кровоточило, саднило, и беспощадно пульсировало.       Тишина, наступившая после его ухода, оказалась страшнее его тяжелого дыхания, страшнее хриплых стонов, страшнее всего, что он с ней сделал. Потому что в тишине никого не было. Совсем.       Она поймала себя на мысли, что ждет. Ждет, когда откроется дверь. Ждет звука его шагов. Ждет, чтобы он вернулся — этот человек, который только что снова надругался над ней, разорвал на части, забрал все, что можно было забрать. Мысль была настолько чудовищной, что она зажмурилась, пытаясь вытолкнуть ее из головы, но все напрасно. Она пульсировала где-то в висках, в такт боли между ног, в такт этим проклятым каплям.       Громкие, надрывные, вырывающиеся из груди вместе с хриплыми, уродливыми всхлипами слезы хлынули из глаз. Мерилин ненавидела себя за эту слабость. За то, что он нужен ей сейчас, этот монстр… За то, что без него она чувствует себя еще более пустой, чем когда он вбивался в нее, заполняя собой каждую клетку.       Она обхватила себя руками, пытаясь согреться, но холод был внутри, въевшийся в кости. Руки скользили по мокрой коже, по синякам, которые он оставил, и каждое прикосновение отзывалось новой волной отвращения к себе.       И сквозь этот вой отчаяния, сквозь слезы, застилающие глаза, пробивалось одно жалкое, постыдное, невозможное желание, чтобы он все-таки вернулся. Чтобы просто был рядом. Чтобы ее никчемное существование хоть кому-то имело значение. Даже такое. Даже так.