Вступление

      — Нянечка, кто это?       — Эльфийка.       — Я вижу. Что за эльфийка?       — Не лезь под руку, глупое дитя, мне сейчас совсем не до тебя.       Несмотря на то, что над горами поднималось несмелое, бледное солнце, Майев не видела ничего дальше собственного носа. Как бы она ни старалась, не могла раскрыть глаза, шире, чем на толщину ногтя. Да и через такую щель невозможно было рассмотреть что-либо – окружающее пространство было укрыто маслянистым туманом, таинственно поблескивающим всеми цветами радуги.       Именно так выглядела агония.       Взмахнув левой рукой, Песнь Теней ударилась о что-то твердое и мягкое одновременно; пальцы, закованные в латную перчатку, прихватили длинный отрез ткани. Рядом кто-то стоял. Майев захрипела – она не просила помощи, угрожала.       Упругий, продолговатый предмет ударил по локтю, отчего рука, как подрубленная, повалилась на землю. Чужое, горячее тело, вроде бы женское, навалилось на грудь; колено зафиксировало предплечье. Так растягивают барана, готовя его к бритью.       — Остановись, дурная! Я всего лишь хочу тебе помочь!       Влажный платок накрыл лицо, словно ком ледяного снега. Крепкая рука быстро обтерла лоб, промокнула слипшиеся глаза – видеть Майев все равно лучше не стала. По лицу текло что-то горячее; платок на секунду исчез, после чего незнакомка засунула в нос эльфийки два крепко скрученных кусочка ткани. Дышать стало намного тяжелее: Песнь Теней изогнулась всем корпусом, как червь и шумно рухнула на землю. Ноги не слушались. Лишь придавленная рука сохранила свое изначальное положение.       —  Да у тебя из носа течет, как у монашки из…       Дальше ворчание стало неразборчивым.       Второй, куда более чистый и свежий платок промокнул спекшиеся от крови губы. Только в этот момент Майев поняла, как страшно хочется пить. Такой жажды она не испытывала даже в своей темнице, в самые жаркие дни, когда стены камеры раскалялись добела. Как только давление ослабло, Песнь Теней отчаянно попыталась втянуть мокрый кусочек ткани в рот, но его тут же безжалостно выдернули обратно.       — Хочешь напиться собственной крови? – строго спросил голос прямо над ухом, а потом, обращаясь к кому-то ещё, выкрикнул строгий приказ, — Дитя, бурдюк!       Невидимый помощник неловко пристроил горлышко к губам Майев; первые капли побежали мимо: по носогубной складке, по щекам. Дисциплинирующий шлепок помог направить железный «сосок» в нужном направлении.       Никогда в своей жизни Майев не пила такой вкусной воды; казалось, что её взяли из самих прудов вечности и каким-то неведомым образом пронесли через миры лишь для того, чтобы наконец-то утолить её бесконечную жажду.       — Достаточно. Подай мою сумку.       Рядом зазвучали шаркающие шаги; женщина отпустила сдавленную руку Майев. Без какого-либо усилия, не ощущая никакого веса, она приподняла эльфийку за плечи и подложила под голову какой-то мягкий тюк.       Нежные, будто бы лишенные ногтей пальцы забрались в волосы – на мгновение Майев почудилось, что это мамина рука. Как будто бы все происходящее было неправдой, кошмарным сном, заставшим её в середине ночи. И теперь это всё наконец-то закончилось, отхлынуло, словно волны от темных берегов Дарнаса. Осталась лишь темнота и в ней, теплая рука, выбирающая из волос дары леса – листья, кусочки мха и коры, тонкие, бесцветные паутинки.       — Святые аспекты…       — Что там такое?       —  Отвернись.       В этот раз рука нащупала не травинку или маленького кузнечика, а глубокую, кровоточащую рану. От малейшего прикосновения по голове растеклась сильная, пульсирующая боль. Толчками она распространялась вниз по лицу, ударяя по носу, челюсти, шее. Из глаз брызнули непрошенные слезы, но Майев не издала даже тихого всхлипа. Ей было всё равно.       Неожиданно давление на голову ослабло, и незнакомка низко склонилась над лицом эльфийки. Её дыхание было землистым и прелым, как у банши.       Но, к счастью или к горю, это была всего лишь обычная человеческая женщина. Черты её лица расплывались и гасли в мерцающем тумане и Майев толком не могла их рассмотреть. Видимой оставалась лишь гримаса, пятно крови на белоснежном снегу – выражение крайнего ужаса и беспомощности.       Неужели самой смерти не нравилось свое чёрное ремесло?       Слабо ухмыльнувшись этой мысли, Майев провалилась во тьму.

***

      — Вкусно?       Корчмарь старался звучать непринужденно, но его горделивая поза говорила сама за себя. Подбоченившись, Алексий искоса поглядывал на гостя, едва скрывая довольную улыбку – он и сам знал, что вино слаще, чем поцелуй невинной девицы.       Акама не отвечал. Вцепившись мертвой хваткой в крошечный медный бокал, он медленно-медленно, крошечными глотками, насколько позволяли грубые, толстые губы, втягивал горячий нектар. Даже если бы Иллидан вдруг восстал из мертвых и воззвал верного крокула на службу, ему бы пришлось подождать до тех пор, пока последователь не закончит с вином.         — Это не ваша кислая моча, трижды разбавленная болотной взвесью, — стоило Алексию махнуть рукой, как помощница склонилась к вождю пеплоустов и тут же плеснула небольшое количество вина в подставленный бокал. Её пухлая грудь, стянутая тугим голубым корсетом, мимолетно коснулась щеки Акамы, но и этого было достаточно, чтобы щупальца на его подбородке дрогнули, выдавая легкое волнение. Неужели и это ещё одна игра?       — А она, — корчмарь не заметил (или всего лишь сделал вид) их крошечного контакта; вместо того он обиженно повел заострившимся подбородком в сторону кровати, наполовину завешенной пологом, — Улыбалась так, словно я в стакан нагадил!       Слова Алексия летели быстрее, чем мысли – осознав, какую нелепицу выплюнул, он тут же осекся и негромко хихикнул, подобно ребенку, случайно произнесшему бранное слово в обществе учителей или наставников.       Гость вернул хозяину долг, пропустив неуместную грубость мимо ушей. Второй бокал Акама допил куда быстрее, но потом, будто бы осознав свою ошибку, незаметно облизнул край бокала, языком собирая последние капли драгоценного напитка.       Черное дренорское золото редкого мужчину оставляло равнодушным; стоило выпить чашку-другую, как в теле пробуждались давно забытые страсти, а зачахшие чресла наливались необычайной силой. В другой день, в другое время, Акама наверняка бы не отпустил помощницу корчмаря просто так – он всегда испытывал слабость к женщинам с широким, сильным хвостом.       Но не было, наверное, той меры вина, которая могла бы разжалобить женщину настолько, чтобы она решила возлечь с крокулом. На долю мгновения Акама задержал эту мысль в уме, словно окислившуюся слюну, после чего передал бокал помощнице, стараясь лишний раз не встречаться с ней взглядом.       — Говоришь, это была женщина?       — Мне так сказали. Кто-то утверждает, что она была с ребенком. Первыми их увидел старик Барло – каждый день этот блаженный поднимается незадолго до рассвета, чтобы проверить свои сети, — Алексий без сопротивления вернулся в прежнее русло, точно послушный, хорошо обученный элекк, — Он шёл по старой дороге, там и встретил эту… человечицу. Та в свою очередь давай кричать, махать руками. Барло так перепугался, что развернулся и тут же побежал в Нижний город. Ну а там кого он мог спросить? Только Скалла. Скалл разбудил Гартока, тот уже и принес твою… красавицу.        — Она была в доспехах?       — Та женщина? В плаще вроде бы…       — Стражница, Алексий, — мягко поправил его Акама.       — А, она… Нагишом, как же ещё? – корчмарь заворчал так, словно его заставляли вспоминать что-то неприятное, — Конечно, в доспехах.       — Как в таком случае они смогли донести её до самого Шаттрата?       — Кто? Малыш Гарток и с элекком на плечах может сбегать до Награнда и обратно.       — Женщина. С ребенком.       Алексий осекся. Тяжелый взгляд Акамы стегал его точно дикий росток сквернопли. Отвечать на этот вопрос совсем не хотелось – к величайшему облегчению корчмаря неказистая боковая дверь, прежде спрятанная в тенях, снова распахнулась и из темноты вынырнула уже знакомая им обоим помощница. Не удостоив хозяина и его гостя хотя бы услужливым кивком, она изящно толкнула створку бедром, возвращая её на место.       Теперь вместо вина красавица несла в руках чашку с не менее горячим бульоном. У краев он золотился масляной пленкой – Акама взглянул на блюдо с неким подобием ревности. Сладкое, но вместе с тем несколько кисловатое вино снова пробудило в нем чувство голода, отчего желудок надулся, словно горловой пузырь арракоа.       Отдёрнув полог, скрывающий кровать от мужских взглядов, помощница ногой пододвинула заранее подготовленную колченогую табуретку и примостилась на ней, поставив горячую миску на колени.       Если еще несколько минут назад Акама испытывал сильное волнение при виде крепких женских ног, то теперь оно полностью сошло на нет, исчезнув, как роса под палящим утренним солнцем. Всё его внимание было приковано к бледной эльфийке, утонувшей в серых домотканых простынях.       Майев выглядела дурно.       Некогда яркое, пылающее жизнью лицо постарело и осунулось, в раз лишившись своих естественных красок. С гладких упругих щек сошел румянец, толстые (для дренейского взгляда) красные губы превратились в две серые нити. Потухшие глаза будто бы ввалились внутрь черепа – бледные, едва различимые зрачки даже не пытались уследить за суетливыми движениями сиделки.       Одни лишь волосы сохранили свой изначальный блеск – увидев гребень, лежащий около головы Майев, Акама догадался, что сиделки, нанятые корчмарем, проводили долгие часы рядом со своей «куклой», раз за разом расчесывая её необычайно мягкую, лоснящуюся шерстку. В этой игре было что-то жутковатое и завораживающее одновременно – кто бы отказался прикоснуться к существу из другого мира, будь у него возможность?       Сейчас таковая появилась и у Акамы.       Ни корчмарь, ни его помощница не знали, что за четыре долгих года Майев ни разу не приблизилась к Акаме ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Колючая, своенравная – и вместе с тем, бесконечно трусливая, Песнь Теней никогда не пила предложенного вина, не садилась, даже если хозяин предлагал отдельное кресло, а вещи выхватывала из рук, словно птица, ворующая последнее зернышко.       Для неё — облечь последнее прощание в панибратское похлопывание плеча – все равно что плюнуть в лицо.         — А'дал сделал всё, что мог. Или что посчитал нужным, — прежде чем заговорить, Алексий шумно прочистил горло и стыдливо отвёл взгляд. Несмотря на то, что ему было неприятно смотреть на полуживую стражницу, говорить о ней было куда легче, чем о неизвестной женщине, чудом ускользнувшей от пристальных взоров Ша’тар, — Наару могут вылечить тело, но…       — Не разум, — закончил за него Акама.       Помощница корчмаря не обращала их тоскливые разговоры никакого внимания. С ловкостью заправского врача, она выудила из тканого фартука ложку, примерила её на свет, после чего стерла невидимую пылинку в трогательном, невинном жесте заботы. Спустив одеяло, дренейка обнажила шею и плечи своей подопечной лишь для того, чтобы в следующее мгновение укрыть их застиранной детской пеленкой.       В её нежной, практически родительской заботе не было ничего унизительного, но Акама резво поднялся с нагретого кресла и торопливо отвернулся, делая вид, что его безумно интересует винная полка радушного хозяина. Алексий, кряхтя, грузно сменил положение, так, чтобы сидеть к своей подданой спиной. Как будто этих действий было достаточно для того, чтобы сохранить и без того уничтоженное достоинство бывшей стражницы.       — Так куда они делись?       — Не знаю, — Алексий, в отличие от Акамы, за весь вечер не выпил и капли вина: так боялся забыть какую-нибудь важную деталь, а потому начинал раздражаться. Женская слабость всегда имела над ним особенную силу, поскольку была способна в раз превратить взрослого, умудренного годами мужчину в сопливого маленького мальчика, вновь стоящего около кровати умирающей матери, — Как только малыш Гарток подхватил … её, их больше никто не видел.       — Они не заходили в город?       — Нет.       В опустившейся тишине был слышен лишь негромкий треск свечи, да шарканье ложки о глиняное донышко посуды. Краем глаза Акама взглянул на кровать – Майев, уставившись невидящим взглядом в низкий потолок, покорно принимала свой нехитрый ужин.