Глава 1. Вор

      Изломленный куст остротёрна выглядел как ничем не примечательная, но вместе с тем неприступная крепость, созданная самой природой. Жилистые ветви год от года переплетались в смертоносном узоре из шипов и колючек – лишь самые маленькие животные могли протиснуться через крепко сжатые заросли и полакомиться сочными ягодами, спрятанными в самой глубине кроны.              Когда-то давно, когда куст был ещё совсем молод, под ним поселилось семейство диких кроликов, а на следующий год – ещё одно. Каждое поколение постепенно углубляло их тайное убежище, образуя некое подобие землянки. Зеленая крыша остротерна не только скрывала животных от преследователей, но и дарила прохладу в жаркий солнечный день, сладкую пищу в виде перезревших плодов и росу, обильно капающую с тяжелых округлых листьев.              Осенью, когда кролики покидали «родительский дом», природа, словно ретивый, но вместе с тем, невероятно медлительный, строитель, принималась за облагораживание стихийного убежища. Верховодка, омывающая поляны Сурамара своими слезами, постепенно обтачивала глиняные своды, делая их более гладкими и покатыми. Узловатые корни остротерна неохотно противились этому вмешательству, но в конце концов сдавались и запускали свои черные пальцы в новообретенные стены, защищая их от дальнейшего вымывания.              Со временем вход в нору стал слишком широким – котята саблезубов всего за один сезон перебили кроликов и мышей, имевших неосторожность попасться в такую, казалось бы, очевидную, западню.              После этого нора приобрела нового жильца.              Будучи слишком юной для настоящей охоты, Майев играла в неё понарошку. Пока мать находилась на службе, она выпускала котят из вольера, после чего, долгие часы охотилась за ними по лесу, прячась и перекатываясь в зарослях высокой травы.              Именно «жертвы» привели её к своим охотничьим угодьям – самый маленький из саблезубов провалился в распахнутую пасть норы и не мог выбраться сам. Его жалобный писк совсем не был похож на рык барсука или ворчанье медведя – Майев пришлось взять эту роль на себя. Вытащив котенка из ямы, она сама скользнула вниз, и распласталась на покрывале из веток и сухого сена.              — Р-р-р-р! – угрожала «мать-медведица» своему нерадивому «медвежонку», смотрящему на неё сверху вниз.              Животные-охотники понравились Майев куда больше, чем эльфы. Скачки в высокой траве всегда заканчивались одним и тем же: кто-то из взрослых ловил «проказницу» и возвращал её родителям, а в самом худшем случае – бабушке или кому-то из настоятельниц храма.              В ином, в животном обличье, соглядатаев как будто бы вообще не существовало. Забравшись в свою берлогу, Майев целыми днями могла лежать недвижимо, ожидая незваных гостей. Порой она ловила мышей или кроликов, птиц, а иногда даже змей. Все эти трофеи были куда более ценными, чем котята, и без того принадлежащие её семье.              По мере взросления интерес к такого рода играм исчез, но тайное убежище осталось. В землянке Майев пряталась от родителей и навязчивых учителей, от скучных обязанностей, от неприятных, задиристых подружек. Тихое пение ручья в соседней прогалине, таинственные переговоры травинок между собой, перестук веток куста – монотонная, но вместе с тем многоголосая мелодия природы приносила куда больше покоя, чем заунывные гимны во славу Элуны.              На границе детства и юношества, Майев куда сильнее начала ощущать собственное одиночество. В то время, как другие послушницы стремительно взрослели, раскрываясь, словно тугие бутоны, она по-прежнему оставалась задиристым нелюдимым сорванцом. Находясь среди бывших подруг, она все чаще ощущала себя лисой, случайно попавшей в курятник – стоило лишь обозначить своё присутствие, как белоперые несушки начинали трястись и верещать, подпрыгивая на своих высоких полках.              Выросшие грудки больше не позволяли надевать на себя игрушечную кольчугу («Жмёт, не могу дышать!»), толстеющие ноги были слишком неуклюжими для лазанья по деревьям. Тщательно расчесанные волосы требовали особого ухода и никак не сочетались с ползаньем по траве. Даже катание на ланях или козах оказалось в прошлом – ученические туники не позволяли раздвинуть ноги достаточно широко, чтобы забраться в импровизированное седло.              Хуже всего было то, что подруги, отринув «детские игры», все равно, точно из жалости, пытались приобщить Майев к своим новым девичьим заботам. Беря на себя роль учителей, они показывали, как плести красивые косы, «освежать» губы с помощью лепестков магарозы или репетировать походку от двери храма к алтарю, около которого они еженощно исполняли песни во славу богини.              Весь этот нехитрый моцион казался Майев искусственным, вымученным, натянутым. А ещё он как будто бы не принадлежал девочкам в полной мере – раздутие и преувеличение собственной, естественной красоты было направлено на мальчиков. Именно их внимания юные послушницы жаждали больше всего, потому нередко вступали в перепалки, призванные определить наиболее преданную поклонницу.              При всей своей неоднозначности, именно эти «игры» Майев уважала. Ей нравилось провоцировать драки, заявляя своё право на симпатию к одному из самых популярных кавалеров. Нравилось шпионить за ними исподтишка, воровать «фетиши» — вроде пуговиц, башмаков или пожеванных травинок.              Эти невзрачные «товары» широко ценились на «внутреннем рынке». Лента из волос прелестного лучника стоила минимум трех утренних булочек, смятая записка позволяла списать очередную работу, а если уж удавалось добыть платок, испачканный, прости великая Элуна, соплей или даже капелькой крови – можно было вертеть несчастной влюбленной как марионеткой, в том числе и заставить её делать вместо себя даже самую грязную работу.              Но чаще всего Майев воровала просто так, из удовольствия. Дело было даже не в азарте, не в эмоциях, которые возникают во время соприкосновения с «жертвой». Нет, настоящую бурю она переживала потом, во время длинных (по детским-то меркам), ночей. Разложив свои сокровища под одеялом, Майев могла долгие часы любоваться ими, по очереди перебирая каждый трофей.              Каждая вещь хранила в себе воспоминания о владельце, давала над ним какую-то необъяснимую власть. Пропавшая заколка не позволяла Наише закалывать волосы особым образом и тем самым красоваться перед мальчишками; пропавшая шпора отца берегла бока их старого саблезуба. Без своего любимого ремня бабушка не могла отшлёпать нерадивых внуков.              И даже если этого было мало, с помощью черной, дикой магии можно было наложить проклятие на владельца, используя его вещь. Именно так работали тролльские фетиши – о них одинаково охотно писали и историки, и сказители. Но, к великому облегчению всего Сурамара, ещё никто не провинился перед Майев настолько сильно.              Со временем, увы, воровство перестало быть чем-то удивительным: мальчишки тоже распробовали эту забаву и кражи стали обоюдными. Но, справедливости ради, стоило отметить, что выходки юнцов были куда более дерзкими и наглыми. Будущие маги, друиды, воины и ремесленники не ограничивались кражей обмусоленных платков: они действовали по-крупному.       

***

      Не бодрствуя и не погружаясь в сон, Майев лежала в своей норе, свернувшись калачиком. Припозднившаяся осень до сих пор баловала Сурамар теплом и солнцем, но по ночам, строжась, брала своё, окутывая леса и низины полупрозрачным, ледяным туманом. Прелое сено едва-едва согревало озябшие пальцы ног, руки Майев прятала подмышками, низко склонив голову к груди. Её авантюра была смелой, но не очень продуманной; наверняка стоило принести с собой одеяло или простыню, а может быть даже раздобыть шерстяные носки.              Или набрать горячих камней из камина, сложив их в мешочек из-под белья.              Или взять с собой одного из котят, уложив его в ноги.              Или…              Невеселые мысли оборвал звук шагов. Робкие, неуверенные, но вместе с тем нестерпимо громкие, они стучали по лесу, словно десятки маленьких барабанов. Присутствие чужаков заметили все: хрустнувшая ветка спугнула маленького горластого филина. Заслышав тревожную птичью перекличку, замерли все остальные животные – трудяги-ежи прекратили копаться в листве, где-то за сенью кустов шумно вздохнули разбуженные кабаны.              Казалось, что сама природа противится визиту незваных гостей – Майев ощущала это так же явно, как и запах остротерновых ягод, до сих пор качающихся на полуголых ветвях куста.              Время пришло. Стараясь не издавать лишнего шума, она выбралась из убежища. Прижавшись животом к земле, блюстительница спокойствия поползла по влажной от росы траве навстречу ворам. Те, в свою очередь, крадущейся походкой приближались ей на встречу. Ведомые своим невидимым лидером, они приближались к площадке, на которой было развешено выстиранное белье.              Оное, будто предчувствуя беду, едва заметно колыхалось на ветру; белые простыни, подернутые рябью, напоминали Майев о молочных водах священного пруда. Но в этом зеркале отражались не чудеса природы, не всполохи дикой магии, а самые настоящие злодеяния, облаченные этой ночью в тщедушные, детские тела.              Игра света и тени позволила Майев рассмотреть четыре силуэта – двое высоких, двое низких. Трое стройных и один пухленький: нехорошее подозрение скрутило желудок мстительницы, заставив её ненадолго остановиться для того, чтобы перевести дыхание. Опустив лицо на сложенные руки, девочка внимательно прислушивалась к голосам, стараясь уловить среди них знакомый.              — Где? Я не вижу ничего, кроме наволочек…              — Посмотри под ними. Моя мама всегда так сушит белье: прячет исподнее под большими тряпками…              — А ты, оказывается, большой охотник до материнских трусов? Ну даёшь…              — Дурак!              Звонкий шлепок прокатился по лесу словно раскат грома. Майев подняла голову. Независимые прежде силуэты слились в один – теперь мальчишки напоминали собой колючий плод каштана, состоящий сплошь из мелькающих кулаков и ушей. Это нелепое зрелище едва не заставило «соглядатая» выдать себя – может быть, ей и не стоило ничего предпринимать: горе-воришки грозились наказать сами себя.              Все же, судя по голосам, они были всего лишь детьми, а потому, наверняка, ещё не до конца понимали ценность украденного. Что им, розовощеким карапузам, было делать с девичьим исподним? Неужели надевать на себя, разыгрывая нелепые, пошлые сцены? Или хуже того, выменивать его на что-то ценное, но вопрос: на что, и у кого…              Это Майев и предстояло узнать.              — Прекратите, немедленно! Вы что, хотите, чтобы нас услышали? — это был пятый голос, низкий, ломающийся, а от того – удивительно взрослый. Года принесли вместе с собой и опыт, невидимый дирижер умело прятался от чужих глаз, как зверь, чувствующий приближение охотника.              Отчего-то Майев не сомневалась – этот скрытный хищник и был зачинщиком, главным вдохновителем и идеологом, тем, кто поведал мальчишкам о том, как весело воровать девичье исподнее. Именно он научил их всему низкому и греховному, забрал природную чистоту и толкнул на путь плотского хаоса, уподобил их лесным чудовищам.              Желудок скрутило в сильном спазме, отчего Майев пришлось ненадолго свернуться клубком, выпуская добычу из поля зрения. Случайная мысль поселила в ней страх, липкий и колючий, он проник за воротник словно паук, выбирающий место для своего логова. По спине побежали мурашки: а что, если это и правда был монстр из кошмара? С таким противником ей не справиться в одиночку.              — Если мы не найдем его, то завтра ничего не получится, — глухо пробубнил один из похитителей: тот, что пытался уличить товарища в чрезмерной, даже неправильной, любви к матери, — А если и найдем, то они наденут запасные…              Плаксивая интонация невидимого противника лишь раззадорила мстительницу. Страх, стиснувший её хрупкое детское сердце отступил так же быстро, как и появился. Какой охотник не испытывает минутную слабость при виде своей будущей добычи? Для того, чтобы по-настоящему уважать своего лесного «противника» надо бояться его, но, в разумных пределах – так говорил отец.              Один из воров наконец осмелился и начал сдергивать простыни, надеясь увидеть под ними желанное исподнее. Три или четыре белых флага слетели на землю, прежде чем «распутник» показался перед Майев.              Умасленные волосы цвета спелой черники были стянуты в тугой хвостик – то был сын кухарки. Каждое утро он неизменно терся на пороге храма, принося к завтраку пышные, горячие ломти эльфийского хлеба. Всякий раз он неизменно задерживался на какое-то время, даже после того, как поднос пустел – Майев и другим послушницам казалось, что он, как и любой толстячок, ждет возможности ухватить невостребованный кусочек. Но, как оказалось, его планы были куда более коварными.              Всё это время он присматривался к юным послушницам, выбирал свою жертву, прикидывал, чье именно бельишко он украдет этой ночью. Пересчитывал учителей и храмовых покровительниц, заучивал местоположение и смену караула, их расположение относительно окон и бойниц.              «Крыса, грязная крыса, подлый предатель!» — огромных трудов Майев стоило не вскочить с земли и тут же броситься на коварного противника. Развивая в себе терпение, она прижалась к промозглой земле еще ближе, стараясь тем самым охладить свой пыл. Гоняться за насекомыми, облепляющими дикого зверя – удел птиц и падальщиков, доля, недостойная настоящего охотника.              С другой стороны, по каменному столбу, покрытому порослями дикого винограда, ползли близнецы-друиды. Одинаковые, как два опенка, делящие одну ножку, они были различимы даже в качестве дрожащего силуэта. В их моральных качествах Майев никогда не сомневалась: среди девчонок царила строгая убежденность, что последователи Кенария, вообще-то, среди обычных эльфов ужиться не могут.              Задумчивые, полоумные, склонные к дневным грезам, они нарушали общественные законы сами того не желая – воспитывать друида, говорили наставницы, все равно что приучать кабана к этикету. Поэтому, может быть, где-то в глубине души, Майев относилась к близнецам несколько снисходительно: глупо было ругать животное за то, что оно гадит там, где спит.              Четвертый злоумышленник неуверенно теребил край свисающей тоги. Плотная ткань скрадывала его очертание, из-за чего Майев могла различить лишь грубые, перепачканные торфом сапоги. Эта улика говорила о том, что воришка, скорее всего, пришел из квартала воинов. Недавний дождь разрыхлил грунтовую тропинку, заставив землю вспучиться и выступить наружу. Солдаты, приходящие в храм за благословением, всегда оставляли после себя расплывчатые черные следы. Именно Майев, в очередной раз пойманной за каким-то баловством, приходилось отмывать каменные плиты по десять раз на дню.              Это неприятное воспоминание еще сильнее подстегнуло ненадолго затихшую неприязнь. Теперь у Майев был шанс отомстить неприятелям не только за кражу, но и за вопиющее неуважение к её труду. Однако, сколько бы она ни смотрела, «сапожок» не двигался. В отличие от своих подельников, он почему-то не спешил отыскать себе подходящий трофей. Наверняка трусил.              Времени выжидать больше не было.              Кто станет первым? Подобравшись к одному из камней, Майев укрылась за ним, как за баррикадой, после чего незаметно извлекла самодельный болас. Ради него пришлось пожертвовать бабушкиным поясом – мама, наверняка, будет сердиться, но ей придется понять, что справедливость никогда не просит разрешения. Она всегда молча берет своё, рано или поздно.              В качестве груза охотница использовала округлые, отполированные морской водой камни, выловленные на морском побережье. Приходилось носить их перебежками, так, чтобы не заметили наставницы или того хуже – любопытные подружки, сующие длинные носы куда не попадя.              Два дня подряд, тайком, украдкой Майев училась обращаться со своим новообретенным оружием. Немало трухлявых пней испытали на себе силу девичьего гнева – как только болас достигал своей цели, старая, рассохшаяся деревяшка падала на бок с глухим предсмертным стоном. Но этого было мало. Охотница жаждала воплей и визгов, угроз и просьб о прощении.              Кухаркин сынок упал первым – запутавшись в простыне он покатился по траве, закутываясь в ткань, как в погребальный саван. Его истошный рев напугал братьев-друидов: тот, что сидел сверху придал ускорения нижнему, впечатав несчастного прямо в землю. Гроздья дикого винограда посыпались на них сверху, точно снаряды, украшая бледные лица зловещей, темно-красной маской.              «Торфяные сапожки», в свою очередь, каким-то чудом отвернулись от боласа – летающий снаряд ударился о многострадальный учительский наряд, погасив силу, возникшую во время вращения. До сих пор невидимый противник бросился наутек, со скоростью, которой позавидовал бы любой дарнасский олень.              Майев побежала следом. В три коротких прыжка она преодолела площадку, на которой до сих пор визжа и изгибаясь катался опутанный сын кухарки. Братья-друиды дрались друг с другом: нижний бил верхнего, пытаясь тем самым отомстить за шишку на голове. При других обстоятельствах, охотница наверняка бы остановилась и посмеялась над ними, как следует постаралась бы запомнить их обескураженные лица: ведь не могло быть так, что их провела какая-то, глупая и бесталанная девчонка.              «Сапожки» удивительно резво бежали по ночному лесу, практически не оглядываясь и не выбирая тропы. Майев приходилось подстраиваться под его непростой маршрут – перепрыгивать через кусты, изгибаться под низкими ветвями, а порой, цепляться за паутину, разрывая её липкие, волокнистые сети.              Гонка закончилась неожиданно быстро и трагически — запутавшись в своих, очевидно, слишком больших сапогах, воришка споткнулся о камень и полетел лицом вперед. Крик, полный боли почти оглушил Майев, но она, крепко сжав зубы, прыгнула прямиком на свою жертву, тем самым показывая, что она не пощадит никого, даже самого маленького и плюгавого из них.              Заломив руки ребенка, Майев перевернула его на спину. С сожалением, она отметила то, что у мальчишки был сломан нос и рассечена бровь. Это, конечно, не её работа, но общество, не знающее настоящей справедливости, наверняка запишет это на счет охотницы, как и множество других, второстепенных грехов. Как было всегда.              Да и плевать. Может быть, после этого, её начнут бояться ещё сильнее. Может быть, даже начнут уважать.              Жертвовать своей ученической робой Майев не стала. Отпустив одну из рук мальчишки, она вытянула его плащ и наспех вытерла с его лица смесь крови и грязи. Только так она могла рассмотреть его получше: слабый лунный свет, с таким трудом проникавший через крепко сомкнутые древесные кроны, делал любое лицо неузнаваемым.              — Джерод?!              Брат, словно дождавшийся разрешения, вдруг расплакался – то ли из-за невыносимой боли, то ли от прожигающего стыда. Это открытие ошеломило Майев. Медленно, по-старушечьи, упираясь на руки, она поднялась на ноги и с трудом разогнула спину. Позвонки неприятно хрустнули, из-за чего Джерод начал реветь ещё сильнее. На носу у него надулись два кровавых пузыря, после чего лопнули, обрызгав глаза. Неудавшаяся охотница почувствовала, как желудок, полный желчи, подступает к горлу.              Мальчишечье царство, по мнению Майев, состоящее сплошь из дураков и зануд, до сегодняшнего дня, а точнее ночи, могло похвастаться лишь одним достойным представителем своего проклятого рода. И это был малыш Джерод.              Большеглазый, розовощекий, внешне он пошел больше в отца, чем в мать, а потому внешне сильно отличался от Майев. Сорочьи, черные, с зеленым отливом, волосы всегда казались прилизанными; укрупненные черты лица были мягкими и покатыми, как бескрайние холмы Лунной Поляны. Единственная острая линия очерчивала нос, крупный, птичий, он загибался кончиком вниз, придавая нежному лицу какое-то хитрое выражение.              Правда, сейчас оно исчезло практически полностью – сдвинутый вправо нос делал лицо Джерода совсем чужим, незнакомым.       Смотреть на него совсем не хотелось. Запрокинув голову назад, Майев растёрла замерзшие руки. В голове крутилось бесконечное множество вопросов, но ни один из них не мог проникнуть сквозь крепко сомкнутые губы. Даже если прямо сейчас она выбьет признание из Джерода, это никак не поможет им обоим. Необходимо было действовать и делать это как можно скорее.              — Тихо, сейчас я что-нибудь придумаю, — шепотом сказала Майев брату, опускаясь перед ним на колени. Тот, в свою очередь, продолжал всхлипывать, но куда тише, словно принимая условия их негласной сделки. Они оба понимали, что, став на преступный путь, Джерод наказал сам себя. Никакая мальчишеская игра не должна была стоить так дорого, — Потерпи, немного, я все исправлю.              Неожиданно брат совсем затих; и без того круглые глаза распахнулись еще шире. Майев ни на шутку испугалась, но сделать ничего не успела: всё произошло в одно мгновение.              Широкая ладонь закрыла рот, а вторая, зажав длинные, как лианы конечности, обхватила за живот, поднимая в воздух. Вместо крика наружу выходил лишь сдавленный рык: Майев крутилась в тисках, как ящерица, пойманная за хвост. Раз или два ей удалось лягнуть похитителя, отчего тот застонал от боли и слегка согнулся. Робкая надежда на то, что он вот-вот упадет осветила разум Майев, точно проблеск солнца между грозовых облаков.              В ухо ударило шипение – незнакомец и правда на секунду отпустил «добычу», но тут же перехватил заново, буквально свернув Майев клубком. От обиды она чуть не расплакалась – в такой позе родители обычно держали маленького Джерода, помогая ему испражняться.              — Не дергайся, маленький ты хорёк, — ломающийся голос напомнил о расстроенном инструменте. Так звучала давно позабытая бабушкина лютня: визгливо и низко одновременно, — Я не причиню тебе никакого вреда, если ты пообещаешь молчать.              Негласный свидетель происходящего унижения – Джерод быстро-быстро закивал, от чего кровь и сопли побежали по его грязному лицу словно водопад: больше всего на свете он хотел, чтобы Майев послушалась «командира». «Никакую сделку невозможно заключить без его участия», говорили безумные, поблескивающие в темноте, глаза брата.              — Вот так, хорошо, умница, — пытаясь побороть предательский фальцет, злоумышленник опустился до шепота. По мнению Майев стало только хуже: это жаркое бубнение в самое ухо звучало неуместно, пошло, грубо, — Я знал, что мы сможем договориться.              «Я не собираюсь с тобой договариваться» хотела сказать Майев, но получилось только «бва-бва-ба-ба-ба». Прежде сухая рука похитителя увлажнилась слюной, было слышно, как он кривится в приступе отвращения. Эта мелочь доставила Майев непередаваемое удовольствие: открыв рот настолько широко, насколько позволяла чужая ладонь, она с удовольствием намочила её еще раз.              — Сейчас я тебя отпущу, и мы поговорим обо всем в более приятной обстановке, согласна? – в противовес своему ласковому обещанию, похититель ещё сильнее сжал колени Майев, из-за чего она ощутила болезненное бурление в животе. Обещание свободы сулило им обоим: и похитителю и жертве – свободу от обоюдного стыда.              «Бу-бу-бву-ву» значило «Я согласна».              Без лишних слов, незнакомец опустил Майев на землю. Едва это произошло, она тут же перекатилась по смятой траве словно кошка и встала над Джеродом, защищая брата от любого нападения извне. Хотя, на самом деле, ещё предстояло узнать, кто именно должен встать на защиту другого.              Теперь она могла рассмотреть своего неприятеля. Им оказался хрупкий, болезненного вида юноша. Другие послушницы наверняка сочли бы его смазливым, или чего хуже, даже симпатичным, но в эти мгновения Майев видела лишь острые черты его тонкого, аристократичного лица.              Господин «белая кость», господин «голубая кровь», господин «я играю с простолюдинами, словно последний дурак».              К этой породе Майев относилась с ещё большей неприязнью. Сложно было сказать, где находились её корни – наверное, они брали своё начало из родительского дома. Ни отец, ни мать никогда не говорили об этом напрямую, но их конфронтация с высшими слоями общества всегда незримо висела в воздухе, напоминая о себе запахом грозы, бегущим через лесную чащобу.              — Всякое море однажды вскипит, — таинственно говорила бабушка, покачиваясь в своем стариковском трансе, — Если Элуна позволит, я доживу до момента, когда вы, мои маленькие буревестники, принесете нам весть о хорошем шторме.              Тогда, в уютной, напоенной теплом спальне, эта бормотня казалась Майев чем-то вроде предсмертного бреда. Бабушка часто говорила странные вещи, которых ни она, ни Джерод не понимали. Но любые, даже самые колючие семена однажды прорастали в молодой почве и сейчас, как никогда сильно, дочь обычного солдата ощущала их токи в своем теле.              Нахальное в своей стеклянной красоте лицо юнца вызывало у Майев необъяснимую ярость. Дело было не сколько в унижениях, которым он её подверг, сколько в его самодовольной, кисловатой улыбке, в щегольских ужимках. В теплых, обитых мехом одеяниях, скрывающих тщедушное, моложавое тело. Отвратительным казалось абсолютно всё: начиная от вороново-синей макушки и заканчивая острыми мысками сапог. Они, в отличие тех, что носил Джерод, были сделаны из велюровой воловьей кожи и выглядели совершенно неуместно на фоне вспученной лесной почвы.              Полупрозрачный, легкий плащ, расшитый звездами, был стянут на узких плечах с помощью серебряной фибулы. В её безупречном круге, мастерски легкая рука запечатлела бой двух драконов. Одинаковые, как близнецы, они схлестнулись в смертельном объятии, навечно застыв в самом пике своей борьбы.              Заметив взгляд Майев, юнец коснулся застежки. В этом крошечном жесте не было бахвальства, не было самолюбования – вместе с проблеском лунного света вдруг появился и исчез маленький мальчик, в час нужды ищущий силу в пряжке отцовского ремня.              Майев сплюнула на землю. Им не о чем было договариваться. Им вообще нельзя было говорить друг с другом.              — По тебе видно, что ты умная девочка, — вновь запищал аристократ. Очередной, унизительный скачок его голоса снова принес Майев облегчение. Хоть что-то в облике юнца выглядело соосно его характеру, — Давай поступим так: ты сейчас уйдешь, тихонько заберешься в свою комнатку, и мы все сделаем вид, что ничего не было. Хорошо?              Майев мельком посмотрела на Джерода. Брат по-прежнему продолжал лежать ничком, прижимая к лицу кусочек плаща. В опухших от слез глазах читалась отчаянная мольба, удобренная стыдом, словно самой горькой приправой.              — А как же мой брат? – собственный голос показался Майев глухим и низким, как будто бы она до сих пор пряталась в земляной норе, — Ему нужна помощь.              — Об этом не беспокойся. Я немного владею магией исцеления, поэтому быстро вправлю нос на место. Одежду, уж извините, ему придется постирать самому.              Конечно же, как она не догадалась: пискляк был магом. Именно поэтому Майев ни разу не видела его в храме или окрестностях. Эти заносчивые зубрилы редко покидали свои белокаменные покои. Синие драконы и дракониды, выступающие в роли учителей, считали поклонение «диким богам» некой архаикой, которую эльфы заимствовали у своих зандаларских предков.              Умудренные тысячей прожитых жизней, они точно знали, что не сыскать более страшного оскорбления, чем сравнение с низшими расами. Этого не смог бы стерпеть даже самый страшный отброс эльфийского общества.              Возможно, подобная, играющая на грани морального облика эльфийского общества, колкость, выпускалась раз от раза неспроста. Драконы, как и все живые существа знали силу природы, а потому старались предотвратить её неотвратимое влияние, отваживая своих мужественных подопечных от мест, где их стойкость могла быть поколеблена противоположным полом.              — Сделай это сейчас, при мне, — хрипло попросила Майев. Вместе с неприязнью к «высшим слоям», она испила из молока матери ещё и недоверие. Все уважающие себя эльфы знали, что от магии не стоит ждать ничего хорошего. Играть с такими силами, все равно что бахвалиться остро заточенным клинком, лишенным рукояти: одно неверное движение может искалечить как владельца, так и случайного зрителя.              Юноша покачал головой, не соглашаясь, но и не отказывая. Задумавшись, он снова вцепился в фибулу и начал крутить её, да так сильно, что едва не вырвал из складок плаща. Испугавшись, щегол тут же отпустил булавку и перевел взгляд на Майев.              Будучи высоким, как молодая сосна, он все равно поглядывал на нее будто исподлобья. Узкий контур лица до сих пор хранил в себе прикосновение детства – глаза, удивительно темные, лучистые, смотрели на Майев внимательно, изучающе. Такого взгляда ей ещё никто не дарил.              — Думай быстрее, — рявкнула Майев. Её щеки горели, будто от прикосновения огня; отчаянно хотелось замаскировать вспыхнувший румянец за приступом неистовой ярости, — Если не умеешь, так и скажи.              Маг тихо рассмеялся. В книгах принцы и им подобные всегда звучали прекрасно – их смех сравнивали со звоном колокольчиков или песнью ручья. Этот щегол, в свою очередь, дребезжал как банка, полная медняков. Очередной контраст возвышенной, невесомой внешности и ужасающего голоса опустил Майев на землю.              Ничего не ответив, юнец обошел Майев по широкой дуге, так, словно она была диким зверем. Приблизившись к Джероду, он, сохраняя молчание (которое не позволило бы испортить таинство момента) жестом попросил мальчишку присесть, затем – запрокинуть голову назад. Брат безоговорочно послушался, то ли по собственной глупости, то ли из уважения к своему «покровителю».              Голубое сияние окутало тонкие нежные руки юноши. Крошечные искры начали плясать возле носа Джерода, после чего, слившись в один длинный хоровод, задрожали и исчезли, растворившись в белом дымке. В рукотворном свете стеклянное лицо мальчишки стало ещё красивее. Это наблюдение вызвало у Майев легкое головокружение и странное давление в груди – для себя она решила, что это не более чем колдовские проделки.              Но сопротивляться им не могла. Стараясь не выдать себя, она встала за спиной у юноши и чуть склонившись, старалась рассмотреть лицо Джерода. Магические лучи нежно скользили по его лбу и щекам, без ниток сшивая порезы, без льда вытягивая кровь из ссадин. Таких чудес Майев еще не доводилось видеть – ни одна жрица, одаренная светом Элуны, не обладала хоть сколько-то сопоставимым изяществом.              Как только нос Джерода встал на место, свет исчез. Щеголь поднялся с колен и выразительно взглянул на Майев, ожидая от нее согласия, вербального или невербального. Синие от волнения губы были растянуты в тонкую нить – какая слабая маскировка улыбки!              Увлеченный своим колдовством, он не сразу заметил, что плащ упал на землю. Мокрые лесные кочки поглотили его без остатка, погасив серебряное сияние вышивки.              Майев тоже промолчала. Вытянув правую руку из-за спины, она показала щеглу фибулу, драконы ярко сверкнули в лунном свете, после чего стремительно бросилась наутёк.