Глава 6. Игрушка

      Приезд затворника Арехрона встряхнул столицу, наполнив мрачные, занесенные снегом улицы оживлением и весельем. Бесконечный Награндский караван гнал в город целые стада элекков, верховых и мясных, мускусных талбуков и ягнят-копытней, едва-едва отлученных от материнского вымени. Груженые телеги были полны различного товара — его было так много, что бедные Ша’тарские стражи дежурили на мосту день и ночь, осматривая каждую заезжающую кибитку. Уставшие гвардейцы переворачивали тюк за тюком в поисках контрабанды — крепкого алкоголя, оружия, и тех даров природы, что ненадолго могли как облегчить боль, так и усилить её стократно.              — Меры предосторожности одинаковы для всех, многоуважаемый вождь, — бесстрастным, ровным голосом скандировал закованный в латы пограничник, — Это стандартная процедура. Мы не подозреваем вас ни в чем. Мы лишь пытаемся убедиться в том, что никто не пытается пронести в город какую-нибудь демоническую дрянь.              — «Демоническую дрянь»? — казалось, что, если гвардеец скажет что-то ещё, Арехрона обязательно хватит удар. Плоское бледное лицо оставалось бесстрастным, но длинные, тонкие подщечные щупальца извивались змеиными хвостами: то был знак крайнего, отнюдь не радостного возбуждения, — Зачем? Почему? Для чего?              — Я знал одного парня, который знал другого парня, который был знаком с тем, кто купил на «чёрном рынке» плетку Госпожи Боли, — пояс от шубы Алексия ничуть не был похож на кнут суккуба, но он все равно взмахнул им, целясь в кузена, — Говорят, что он отдал за него целое состояние…              — В то время как в Награнде у каждой пастушки… — сдержанно улыбнулся гвардеец, но его глаза, молодые и игривые, заблестели хрустальными искрами. Это, разумеется, не укрылось от глаз корчмаря. Обретя неожиданного союзника, Алексий осмелел до крайности и удовлетворенно хохотнув, подался вперед, и наконец-то дотянулся до Арехрона — импровизированный хлыст звонко щелкнул по основанию хвоста, отчего тот, объятый тяжелыми медными браслетами, дернулся и мелко-мелко заплел по заснеженной брусчатке, будто выписывая слова на незнакомом языке.              — Подбери губу, сопляк, — продолжал давить корчмарь. Напускная развязность поглощала гнев Телаарского вождя словно моховая губка. Совсем забыв о телеге, уже давно минувшей через перевалочный пункт, он внимательно слушал шуточную перепалку, поглядывая то на родственника, то на гвардейца, — Госпожа Боль подвергнет пыткам любого дурака, Госпожа Сладострастие даже из умирающего старика выдавит каплю семени. А благосклонность пастушки ещё надо заслужить.              — Не задерживая её уважаемого вождя?              — Мыслишь в правильном направлении, малец. Но я говорил о другом… Про длину рогов. Толщину хвоста. Видел бы ты, какие требовательные у Арехрона девицы… На хромом талбуке не подъедешь, сразу развернут.              — Грубо, но справедливо, — даже самая наивная или поверхностная похвальба вгоняла Арехрона в состояние миролюбивого удовлетворения. Сменив гнев на милость, он, мягко улыбнувшись, вновь заворковал с гвардейцем, но уже совсем о другом — не то благодарил за бдительность, не то приглашал присоединиться к собственной, маленькой, но крайне гордой армии. Да, паек скромный, жилье казенное, но какие барышни (грудастые, с тяжелой рукой), какие поля и луга — настоящий отдых для сердца, измотанного долгой войной.              — Там, где множится скот, умножаются и пастухи, — лишенный почтенной публики, Алексий все же не собирался бросать свое представление просто так. Круто подбоченившись, он развернулся к Майев для того, чтобы одарить её широкой улыбкой, — А нам и в Нижнем городе неплохо, м?              При этом, импровизированный кнут, так гордо хлеставший вождя, едва завидевший бывшую стражницу уныло поник и в мгновение ока вновь превратился в пояс, охвативший обширную сферу корчмарского живота. Игриво подмигнув, «кавалер» отвел взгляд, будто надеясь сохранить образ самоуверенного самца, но, выдержав от силы три или четыре биения сердца, сдался и тихонечко, по-женски визгливо захихикал. Майев шумно выдохнула, непроизвольно сжав руки в кулаки. Если бы только она могла его ударить…              То, что видели слуги, видел и весь Нижний город. Перепалка с Ишаной ненадолго вознесла Песнь Теней на вершину славы — ядовитая шутка про «верх и низ», вкупе с математической загадкой о «достаточном количестве» син’дорей не только превратилась в общественное достояние, но и обросла каким-то невероятным количеством подробностей, зачастую, весьма интимного характера. Таковое развитие было естественным для народного творчества, но совершенно унизительным для персоналии, которую представляла из себя бывшая стражница.              Долгие тысячи лет она ковала свою броню не из стали и серебра, но из духа, из краеугольного камня характера. Авторитет был щитом, власть — самым тонким и вместе с тем изящным оружием. Отбросив манипуляции и тонкие игры, Майев препарировала окружающее пространство холодно и безжалостно, словно вивисектор. Ударом, словом, делом она вытравливала сплетников, бездельников, лжецов, болтунов.              Калдорай боялись её. Дренеи видели насквозь.       Пусть Ишана и не отличалась особым тактом или стратегией, но именно её, легкая и страшная в своей коварности рука расколола черную мидийную раковину, выдавив на камни Нижнего города ужасающую в своей простоте правду. Не было никакого мифического героя, свергнувшего Величайшего Предателя. Не было волшебного голема, ожившего мертвеца или разумного зверя. Не было таинственного духа, эфириала или хотя бы ожившего олицетворения мести, ненависти, расплаты.              Под многослойной узорчатой скорлупой пряталась обычная, ничем не примечательная женщина. Формально бесполая — как и любой иноземец, формально некрасивая, как и любое существо, лишенное рогов, хвоста и копыт. Гневливая, вспыльчивая, резкая как кромка наточенного ножа, но при этом всем приземленная, не слишком-то далекая от мирских притязаний, а вместе с тем и слабостей. Тех, в которые первая красавица всего Шаттрата тыкала тонкой иглой своего красноречия.              Подобное низведение злило Майев. Несмотря на то, что круг её общения умещался на пальцах одной тауренской руки, бывшая стражница все равно ощущала на себе некое колоссальное давление, проистекающее не сколько извне, сколько изнутри. В подобных шутках, в грубом и неуместном (но вместе с тем абсолютно лишенном романтической подоплеки) флирте, Песнь Теней видела насмешку. Прежние регалии и прежнее уважение к ней, как к прославленному герою, к бесстрашному полководцу превратились в уничижительное поклонение перед… женщиной. Самкой, настолько же бессильной, насколько и влиятельной, той, что могла пошатнуть глубочайшую самоуверенность Ишаны всего лишь подломив одну из опор её величественного собора.              Сопротивляясь этой чудовищной трансформации, Майев боролась не только с призраками прошлого — те по-прежнему дежурили у её кровати денно и нощно, но ещё и с духами настоящего. Грязные сутолоки ползали по углам как паразиты, пошлые сплетни разлетались тысячей черных голубей. Как и всегда, прекрасная мифологема, присвоенная беззубым оборванцем, превращалась в вульгарную побасенку, призванную внести хоть какое-то разнообразие в скучный, однообразный вечер над кружкой разбавленного вина.       Месяц бывшая стражница вытерпела достойно. Ещё один вынесла едва-едва, но на третий слегла. Закрывшись в своей маленькой комнате, Майев проводила дни и ночи лежа в постели. Жизнь, а точнее слабое биение оной поддерживал скудный рацион — миска бульона, да стакан горячего вина: ничего больше Песнь Теней в себя затолкнуть не могла. Опьяненная, но не похмельная, она не видела смены дня и ночи, одних лишь бестелесных гостей, приходящих к её изголовью словно просители к королевскому трону.              Тело, лишенное еды, воды, солнечного света и движения, дарующего жизнь, постепенно предавало свою хозяйку. Майев похудела так быстро и так сильно, что даже недавно купленная одежда висела на ней словно мешок. Узкое лицо стало ещё длиннее и острее, нескладное, лишенное девичьей плавности тело потеряло окончательную мягкость, силуэт приобрел грубые, рубленные формы, как у детской фигурки, сложенной из острых кусков гранита.              Увидеть в этом сломленном создании женщину, было так же сложно, как и разглядеть в крокуле изначальные черты красивого дренейского лица. Но Алексий, раздери его весь пылающий Легион вместе взятый, отчего-то продолжал цепляться и говорить с Майев так, словно она была не бывшей стражницей, а калдорайской графиней, ищущей приключений в далеком краю.              Справедливости ради, у этого спектакля одного актёра был свой действенный противовес. Колкая, удушливая бравада корчмаря с лихвой компенсировалась резкой, но глубоко притязательной манерой общения Арехрона. При всей своей добродушности, он не юлил и не заигрывал с Майев и даже осторожничая, вел себя удивительно достойно. Вот и сейчас, словно почувствовав беду, он наконец оторвался от несчастного гвардейца и устремил свой настойчивый иноземный взор в сторону потенциальной союзницы.              — Эта проклятая зима не щадит никого, страж Майев, — ворчал он, кутаясь в своей отороченный волчьим мехом плащ, — Я тут всего ничего, а уже хочу вернуться обратно, причем не в таверну, а в Награнд.              Но, как и любой старик, следом Арехрон пустился в бесконечно долгий рассказ о том, какие зимы были в его детстве. О том, как они с недотепой кузеном бегали по пузырчатому льду, а потом долго болели, переморозив копытца, да так, что они начинали слоиться, прямо как сейчас, ведь годы уже не те, одни только холода, те, да не те одновременно. И только в самом конце, когда мысль начала утекать куда-то в совсем другую сторону, он вдруг спохватился и договорил то, что должен был сказать изначально.              — Но дурная погода это не самое худшее, что есть в этом городе, верно? — пробормотав это вполголоса вождь стрельнул глазами в сторону Возвышенности Алдоров, но кивнул уже в сторону Алексия, мрачно закручивающего кончик своего пояса, — Он хороший малый, но вообще не умеет держать язык за зубами… Сплетничает, каверзничает и постоянно втягивает тебя в какие-то передряги. Тебе, Майев, уже давно пора перебраться куда-то, где гораздо спокойнее и тише.       — Спокойнее и тише? Ты точно говоришь о своей богадельне, Ари? — смеющийся голос корчмаря грохотал, словно бочка, по которой шальная детская рука била при помощи палки, — Не верь его сладким речам, Майев. Этот sheet-sah не просто так оставил весь свой бабский батальон дома: просто не хотел напугать тебя.              В кои-то веки Алексий действительно был прав. «Хрустальный кубок» на время визита вождя был закрыт для сторонних посетителей. Свита вождя была настолько велика, что свободных комнат попросту не оставалось. Шутя и активно подмигивая многочисленным помощницам корчмаря, Арехрон притворно жаловался на то, что ему, к глубочайшему сожалению, пришлось оставить жену дома. В противном случае их маленький отряд пополнился бы ещё добрым десятком барышень, каждая из которых непременно взяла бы с собой подружку, а та ещё подружку, а та…              По правде говоря, Майев не совсем понимала, зачем вождю такое количество слуг — все равно он толком не пользовался их услугами. Конюхи дремали в маленьком флигеле среди работников Алексия, пышнотелые кухарки не пускали в свои владения чужаков. Пожилые стюарды целыми днями опустошали винные запасы корчмы, прерываясь лишь для того, чтобы встретить очередного посетителя или ответить на благодарственное или пригласительное письмо.              Арехрон, утомленный долгим «заточением» в границах Награнда, старался воспользоваться всеми прелестями столицы как можно скорее. Проснувшись рано утром, вождь тут же отправлялся на «разведку местности» — под этим подразумевалось настойчивое приставание к Ша’тарским гвардейцам, дежурящим на мосту. Сразу после этого, согласно хаотическому, но вместе с тем удивительно упорядоченному моциону, следовал обход рыночной площади. В этом нехитром жесте крылось огромное бахвальство — большинство лавочек или шатров, неожиданно раскрывшихся посреди зимней вьюги, принадлежали именно Награндским торгашам.              День ото дня меняя свою свиту, Телаарский вождь с гордостью демонстрировал свои богатства потенциальным, а может быть, уже действительным союзникам. Придерживая за локоток госпожу Ишану, Архерон заставлял мальчика-служку взвешивать на руках тончайшие шали, демонстрируя прозрачное сияние полупрозрачных нитей. С магистром Файнленн, дипломатом со стороны Алдоров, старик вел себя куда более сдержанно и почтительно, но разговоры, тихие и маслянистые, вёл лишь у прилавков, сверкающих редкими драгоценными камнями. Вожди более мелких племен приходили на скотный двор, где, с удивительным восхищением, осматривали жирный и мускулистый «урожай» зеленых степей.              Для Майев, а с ней и Алексия, какого-то особого места, казалось, ещё не было придумано. Оставив позади перевалочный пункт, они медленно и неторопливо спускались по спирали вниз, прямо в объятия затхлых трущобных кварталов. Не самое подходящее место для проведения стратегических переговоров, но куда более честное и прямолинейное.       — Ты приглашаешь меня приехать в Телаар? — конечно, можно было сделать вид, что сальный и до ужаса красноречивый намек Арехрона оказался недостаточно явным, но Майев, порядком измученная томительным ожиданием, не стала лукавить и заигрывать больше, чем того требовалось, — В гости или…?              — Приморский климат хорошо влияет на здоровье, — уклончиво ответил вождь, стараясь не смотреть на бывшую стражницу. Спрятав руки под полами плаща, он активно крутил головой, всматриваясь в пейзаж медленно просыпающегося города, словно пытаясь найти ответ в узорах примитивной архитектуры, — Не слушай глупости Алексия: в Награнде куда спокойнее чем здесь… или где бы то не было ещё.              — Берегись, Майев: этот страстотерпец хочет пополнить свой гарем, — Алексий продолжал заливаться трелью молодого скворца, — Когда-то жена, а тогда ещё невестка, малыша Ари грозилась уехать от него поближе к морю… И теперь, заполучив в свои потные ручки Награнд, он уверился, что наличие соленой лужицы — это его главный аргумент. Но надолго, ли, Ари? Надолго ли?              — Прошу меня извинить, — церемониально откланявшись, Арехрон, будто по некой сложившейся традиции, формально покинул круг Майев, а вместе с тем и невидимую границу приличий, после чего, сделав два шага в сторону, обрушил на кузена поток, яростной, но при этом, удивительно приличной (возможно, даже красноречивой) брани. Алексий сопротивлялся вяло, сердито отмахиваясь своим импровизированным кнутом. Лишенный, пусть слабой, но поддержки, объемный живот трясся словно холодец. Переводя оскорбление в куда более понятное поле, «малыш Ари» немилостиво тыкал в него своим длинным сухим пальцем, отчего корчмарь глухо рычал подобно рассерженному элекку.              Невинное зрелище показалось Майев невыносимым. Отвернувшись от дурачащихся кузенов, она сделала вид, будто сосредоточенно изучает полуприкрытую дверь пекарни. Досада, кислая как зеленый крыжовник, наполняла и без того тяжелую голову лишними переживаниями. Едва оправившись от одних политических потрясений, бывшая стражница тут же вовлекалась в следующий виток дренейских перетолков.              Сама для себя она объясняла это данью уважения по отношению к старому вождю. Архерон был практически единственным, кто во время «великого похода» отнесся к Майев с должным вниманием и принятием. Он дал ей не только кров и пищу, но ещё и бойцов. Молодых, неопытных, но все же, верховых и вооруженных. Он же свел её с Алексием, а потому, наверняка, своим каменным словом закреплял право бывшей союзницы оставаться в границах «Хрустального кубка» столько, сколько потребуется.              Не то чтобы Майев действительно хотела уезжать из Шаттрата. Не испытывая особой приязни к городу или к его обитателям (а правильнее было бы сказать — к Дренору в целом), она все же дорожила своей остаточной автономией. Свобода выбора, свобода от принуждения и контроля, свобода от политических игр, всё это было крошечным гарантом, на который «великая героиня» полагалась, как на основу своего и без того поруганного самоуважения. Решение о переезде, куда бы то ни было, должно было принадлежать лишь ей одной и никому более.              Но отказать Арехрону напрямую ей отчего-то не хватало духа. Беззлобие и приязнь, которую демонстрировал старик, было искренним. В отличие от Акамы или от Ишаны, он не носил маску страдающей благодетели, не пытался изобразить кого-то, кем он не являлся на самом деле. Его желание обезопасить себя и свою семью от политических игр был простым и понятным. Обезоруживающая честность и возможность признать свою слабость, свою трусость, выделяла Телларского вождя среди прочих сильных мира сего. Поэтому его забота, непосредственная и искренняя, не вызывала у Майев никаких подозрений.        Не заговори он о переезде в первую очередь, бывшая стражница наверняка бы задумалась об этом сама. Раньше или позже, но она бы все равно пришла к этому решению — даже если плывешь по течению, все равно приходится подстраиваться и огибать препятствия, периодически возникающие на пути. А их, в жизни Майев, с каждым днем становилось все больше и больше. Выходка в священном храме Алдоров поставила крест на возможном сотрудничестве с одной из самых влиятельных фракций Шаттрата. Оскорбленные слухами син’дорей так же высказали свою ноту протеста. Какое-то время Майев даже смеялась над этой наивной выходкой, но потом, волей неволей, начала ощущать на себе её последствия. Отсутствие внешнего, а правильнее даже сказать, влиятельного покровителя, превратило бывшую стражницу в персону нон грата. Фактически, в городе ей позволяли оставаться ровно до тех пор, пока объединенный жреческий альянс не объявил бы охоту за шпионами, то есть теми, кто до сих пор не рискнул примкнуть к одной из сторон.              Арехрон, никогда не обладал каким-то особенным статусом или влиянием. Бескрайние зеленые хоры Награнда находились под контролем Телаара, делая его центром снабжения и обеспечения всех останков дренейской цивилизации. Но при этом город не имел никакой ценности кроме своего расположения. Исходя из этого — Куренай очень хорошо понимали свой статус, а потому никогда не стремились приумножать регулярную армию, полагаясь на силы могущественных союзников.              Но что самое главное, старый вождь, бравируя ораторскими способностями бывалого торгаша, открыто выступал против племени пеплоустов. Отсутствие торговых связей фактически загоняло Акаму вместе с его храмом в экономическую блокаду — отсутствие прямого столкновения позволяло Алдорам и Провидцам не нарушать запрет наару, но при этом, все же позволяло медленно и неумолимо душить неугодное, своевольное племя, посмевшее захватить одну из главных дренейских святынь.              Политика, которой придерживался Арехрон, была Майев не совсем близка. Как и любая воительница, она презирала тайные, торговые войны, те, что шли не на поле боя, а в будуарах, в тесных, пропитанных кальянным дымом салунах и влажных от пота постелях. Но вместе с тем, памятуя о своем давно забытом жречестве, отказывалась вступать в конфликты теологического толка — не ей, пришелице из другого мира, предстояло судить о том, мертва или жива покровительница Карабора. Поэтому, во многом, чаша весов, которую настраивала Майев, неизменно клонилась в сторону вождя Куренай. Но, увы, не так стремительно, как бы ему хотелось.              — Ещё раз прошу прощения, Майев, мы немного разошлись, — обернувшись на голос, «судья» так и не смогла понять, кто вышел из этой импровизированной схватки победителем. Плоские бледные лица крокулов редко выказывали понятные эльфийскому взгляду эмоции, скулы не хранили даже намека на румянец. Подщечные щупальца, играющие важную роль в дренейской коммуникации, лежали безжизненно, словно черви, перебитые одним ударом клинка. Скорее всего, это было взаимное поражение, — Извини, что мы заставили тебя ждать. Вообще-то я хотел попросить у тебя кое-какой помощи.              Улыбка Майев была сухой и вымученной, но уважение к фигуре Арехрона требовало хотя бы видимости доброжелательного участия. Какая из неё помощница? Или даже наложница в гареме? Даже в пастушки не возьмут, максимум, в кочегары на маяке — и то только при содействии великих покровителей, благосклонность которых ещё предстояло заслужить. Для начала, хотя бы растягиванием мышц на лице.              — Минувшей осенью Корки впервые взялся за меч, — упоминанием сына как будто бы растопило ледяную корку, укрывшую лицо вождя. Широкий рот прятал частокол маленьких, явно подпиленных желтых клыков, — Как и любой отец, я преисполняюсь гордостью, когда вижу, как мой первенец держит в руках оружие, но…              — В его руках даже самая тонкая рапира выглядит как тяпка, — смелый до грубости Алексий, не преминул влезть в разговор. Арехрон, прославившийся своей вспыльчивостью, в ответ на это дерзновенное замечание лишь покачал головой.              — Я не воин, Майев, — виновато понурившись, в очередной раз сознался вождь, — Я могу лишь любоваться им. Но никогда не смогу сказать точно, насколько Корки хорош в этом. Насколько… хороши его учителя.              — Сейчас малого гоняет наш старый товарищ, — преисполнившись душащей жалостью к нерадивому племяннику, Алексий все же смягчился, — Но как тебе сказать…              — Ещё до «падения» был всего лишь патрульным. Добрый преданный друг. Надежный и преданный как орочий варг.              — Простой, как кухонный нож.              Намеки Арехрона становились куда менее прозрачными и куда более осязаемыми. Он не звал Майев в гости, но предлагал то же самое, что и гвардейцу на мосту. Зеленые просторы Награнда, казенное жилье, простую, но «хорошо оплачиваемую» работу. Место в элитной свите вождя. Должность подтирателя соплей. Воспитателя.              — Я уже давно оббиваю пороги, но сейчас такое время. Все хотят оставаться поближе к… эпицентру событий. К столице. — помедлив, Арехрон опустил взгляд и уставился на собственные копыта. Его рот беззвучно раззевался и закрывался, так, словно он искал подходящие слова, но никак не мог этого сделать — Каждый уважающий себя воин считает, что если начнется заварушка, то он обязательно должен будет принять в ней участие. В первых рядах. Но ты… Ты же не испытываешь желания вариться в этом всем, верно?              Майев никак не могла разобрать, что это: искренняя забота или угроза, замаскированная под таковую? Действительно ли Арехрон нуждается в ней, видит в той роли, каковую он описывает с таким уничижительным подобострастием или просто играет роль? Как никак, он все же союзник Шаттратского альянса, а следовательно, тоже участник всей этой «заварушки». Но какой именно? Послушный Ишане пес? Независимый хитрый интриган? Добродетельный спаситель заблудших душ? Шантажист?              В кои-то веки бывшая стражница искренне пожалела о том, что расхожие слухи, переполнявшие Черный Храм, никогда не выходили за его пределы. Если бы дренеи знали, не понаслышке, а по-настоящему, кем Майев была в прошлом, какую роль играла — им бы и даже в голову не пришло предлагать ей такую низость. С таким же успехом можно было предложить королеве Азшаре сыграть роль иностранной гувернантки для молодого наследника. Но Дренор съедал любые регалии словно изголодавшаяся свинья — как в нагах никто не мог угадать возвышенную королевскую свиту, так и в Майев уже никто не видел смертоносную повелительницу Стражей.              Липкий гнев на мгновение поднялся чёрной волной и тут же рухнул вниз, разбившись о камни мостовой. Кулаки Майев медленно сжимались и разжимались, оставляя на внутренней части ладоней красные полукружья царапин. Пусть и Арехрон и Награнд и Ад’ал со своим Шаттратом сгорит в пламени Пылающего Легиона. Пусть орки доделают своё дело и вырежут дренейский род до конца. Только так они научатся не лезть в чужие дела, перестанут наконец заниматься тем, что считают «благотворительностью».       — Извини, Майев, это правда прозвучало слишком наивно с моей стороны, — будто бы почувствовав её переживания, Арехрон ловко перевернул разговор в несколько иное русло. Наверняка старик догадывался о том, что его недвусмысленный намек был слишком агрессивным в своей подаче. Проницательные серо-зеленые глаза вождя ощупали склоненную голову собеседницы ласково и несмело, — Наша цивилизация… наши воины… Ты сама видишь, в каком состоянии находятся наши города. Всё пришло в упадок. В том числе и воинское искусство.              Ладони Майев увлажнились от выступившей крови. Но и этой боли было едва ли достаточно, чтобы унять страшную бурю, сотрясающую её внутренности. Краем глаза он заметила движение и тут же подняла взгляд. Вождь опустил протянутую руку в успокаивающем жесте руку и неловко склонил плечи в почтительном полупоклоне.              — Ни один алдорский воин не дошёл до Предателя раньше тебя, Майев, — примирительно напомнил старик. Не скрывая волнения, он сплел ладони в замок и теперь, с высоты своего роста, все же поглядывал на бывшую стражницу исподлобья, — Любовь к сыну и уважение к тебе смешалось, превратившись в уродливого кадавра. Это было крайне недостойно с моей стороны.              — Tor nai Epolani’edos, Ари              В этот раз Алексий оперировал практически всеми словами, что знала Майев. Конечно, ей не следовало демонстрировать подобную осведомленность, но она с трудом подавила слабую едва заметную улыбку. Неловкое, но все же искреннее старание старика Арехрона несколько сгладило уже давно заостренную грань конфликта. Вне зависимости от того, какие цели вождь преследовал, он, в отличие от своих собратьев, не хотел идти по головам.       — Перед лицом Иллидана я была не одна, — наконец подала голос Майев. Не то, чтобы ей приятно было вспоминать об этом факте, но желание ущипнуть зазнавшегося собеседника было куда сильнее, — Если «достоинство» воина определяется именно этим… Ты знаешь, к кому ещё можно обратиться.              Миролюбивое выражение раскаяния, заставшее на бледном лице Арехрона мгновенно сменилось гримасой ужасающей неприязни. Поджав губы, он обернулся в сторону Алексия — тот, в свою очередь, лишь коротко хохотнул, прикрыв рот ладонью. Но стоило кузену обернуться, как он тут же хитро подмигнул Майев, подкрепив этот микроскопический жест круговым движением левого подщечного щупальца. Так его, старого дурака.              — Когда я говорил о помощи, я не совсем это имел в виду, — густым и клокочущим кашлем вождь замаскировал нервное першение горла. Бравада бравадой, а вот от двух стервятников сразу ему было отбиваться куда сложнее, — Несмотря на то, что вопрос с наставником пока повис в воздухе, я все равно не хочу, чтобы Корки бросал своё обучение. Я подумал, что будет здорово мотивировать его с помощью… какой-нибудь хорошей игрушки.              — Игрушки?              — Оружия. Какого-нибудь маленького меча. Или напротив, большого клинка, до которого он изо всех сил будет стараться дорасти, — не дожидаясь «свиты» Арехрон пошел по одному ему известному направлению, — Вот когда я был еще малышом, и мы жили на Аргусе…              — Thuma, makeite oche mili’edos!              Но упрямого вождя уже было не остановить. Рассекая кончиком хвоста угольно-снежную взвесь, он занудно рассказывал про своего отца, который когда-то давным-давно, ещё до сотворения мира, каким его помнила «молодежь» умел стрелять из лука и тот лук был такой большой, что…       

***

             Вопреки ожидаемому, Арехрон привел их не кузню, не в торговую лавку, а в странное одинокое, с виду полузаброшенное здание, спрятанное в глубинах промышленного квартала. Кривое, покосившееся, оно держалось практически на последнем издыхании, опираясь на стены соседних мастерских. Маленькие круглые окна были лишены остекления, вместо него, едва подрагивая на зимнем ветру, колебались тонко растянутые жировые пленки — по всей видимости, желудки талбуков или мушанов.              Стоило Арехрону постучать по низкой, грубо сколоченной двери, как откуда-то сбоку, будто бы со стороны черного входа, вдруг появилась маленькая дренейка. Внимательно осмотрев гостей, она, любопытствуя, покачала рогатой головкой и тут же скрылась, не издав ни единого звука. Покосившееся убежище так же хранило молчание.              Вождь стоял, вытянувшись по струнке, заложив длинные руки за спину. Алексий, напротив, как будто испытывал легкое беспокойство. Постукивая пальцами по сфере живота, он внимательно, но вместе с тем настороженно поглядывал на Майев. Бывшая стражница знала это испытующее выражение — таковое дренеи и крокулы показывали всякий раз, когда пытались узнать, как много тайн «мироздания» доступно их гостье.              — Не самая обычная лавка, верно? — спросила она, но корчмарь в ответ лишь улыбнулся, не обнажая зубов. Уголок глубоко посаженных глаз стал совсем темным — Алексий точно знал, куда они пришли и судя по всему, был этому отнюдь не рад.              Наконец входная дверь отворилась и на пороге появилась не девочка, но хозяин или тот, кто выдавал себя за него. Им оказался крепко сбитый, удивительно низкорослый крокул. Рядом со своими крупными собратьями он казался мелким, словно дворф. Сплющенные черты его болезненного лица казались ещё более безобразными; сощуренные узкие глаза практически терялись в сухих морщинистых складках. Даже одинокое, лишенное своего побратима-близнеца, щупальце, безжизненно лежащее на плече, выглядело каким-то жухлым и неопрятным.              — Achal hecta, — первым откликнулся Арехрон. Его кузен отделался лишь одиноким кивком. Майев промолчала. «Дворф» возвратил приветствие каждому из них, снабдив его уважительным титулом. «Polemi'eras» сказал он, едва заметно кланяясь в сторону бывшей стражницы. Хоть что-то, лучше, чем просто «kotikei».              Покончив с формальностями, они наконец зашли внутрь. Прелюдия в виде небольшого и душного тамбура привела их в слабо освещенную залу, служившую выставочным залом и арсеналом одновременно. Изнутри здание казалось куда более высоким и презентабельным, чем снаружи. Высокие стены, облицованные темной древесиной, были покрыты множеством крюков, на которых, подобно листьям на тонкой ветви, располагались проводники смерти.              Тонкие изящные клинки, предназначенные для легкой женской руки, тяжеловесные клейморы, изогнутые скимитары. Под потолком, словно игрушечные птицы, склоненные над детской колыбелью, кружились арбалеты и луки. Топоры, большие и малые, лежали вповалку на низком столе, точно приборы, брошенные после мытья. Груздями красных перцев на протянутой веревке висели кинжалы. Не спрашивая разрешения, Майев шагнула вперед и выбрала один из них, тот, что ловил слабый, натруженный свет масляной лампы золотистым навершием рукояти. Тонкая резьба, изящное плетение, розовая от примеси сталь. Работа син’дорейского кузнеца. Оружие, выпавшее из иссеченной руки убийцы.              — «Я знал одного парня, который знал другого парня», — глухо передразнила Алексия Майев, даже не поворачиваясь к нему. Тот, к своей чести, не издал не звука, — Сколько стоила твоя плеть?              — Дорого, — вместо него откликнулся «дворф». Водянистые лужицы глаз неожиданно подёрнулись сияющими льдинками интереса, приплюснутая маленькая голова хищно развернулась в сторону бывшей стражницы, — Необычайно дорого. Но ваша глефа — куда дороже.              Майев поймала его взгляд своим и удержала, взвешивая, словно рыбу, пойманную на крюк. Хозяин арсенала подобному напору ничуть не смутился, а даже более того, даже слегка улыбнулся черными морщинистыми уголками рта. Судя по его нахальному виду, он и не собирался прояснять, что это было на самом деле: наивное в своей смелости предложение или неловкая, трепещущая похвальба, поданная в крайне неуместной форме.              — Странные у тебя представления об «игрушке», вождь. Никогда не думала, что ты опустишься до торговли с мародерами.       — Это не совсем то, о чем ты думаешь, — негромко признался Алексий. В свою очередь, он как будто бы не испытывал никакого интереса к товару, а потому стоял, подперев спиной дверной косяк. Могучие руки лежали крестом на груди, живот мерно подрагивал в такт ровному дыханию, — Да, здесь встречаются вещи, добытые… во время битвы или после нее. Но, в основном, это то, что находят во время раскопок завалов. При строительстве новых домов.              — И в могилах? — голос Майев был сухим и безжизненным, словно ветер, снующий между каменных шпилей Аукиндона.              — Мы не воруем у мертвецов, — воспротивился «дворф», — Это противоречит дренейским устоям. Наша охота низовая: в подземных складах, в арсеналах, заваленных при обстрелах. Мы собираем все, до чего не успевают дотянуться хищные лапы Алдоров.              — Называй это как хочешь, старик. Смысл все равно останется прежним. Ты продаёшь то, что тебе не принадлежит.              — Это плата за риск.              — Риск быть вздернутым на торговой площади? Распятым за контрабанду или распространение краденного?              — За попытку сохранить хоть что-нибудь из своего прошлого.              Арехрон говорил негромко, будто бы сам с собой. На свою опостылевшую «свиту» вождь даже не смотрел. Отвернувшись к стойке с мечами, он взял один из клинков, но не жестом бойца — родителя. Длинная, обмотанная золотой лентой рукоять лежала на его раскрытой ладони словно причудливое палочковидное насекомое. Отполированное до блеска лезвие плашмя коснулась согнутого предплечья. Тусклый отблеск пускал по стенам солнечных зайчиков.              — Как только наши собратья узнали, что «Красный туман» отбирает возможность осязать Свет, они тут же начали «охоту за мечами». Те немногие, кто сохранил свое оружие, тут же лишились его, — сталь, боль и потаенное, до сих пор не прощенное унижение осушили горло Арехрона, заставив его натужно хрипеть, — Прошла уже четверть века, а мы все ещё не можем показаться снаружи с мечом в руке. Даже голову проклятого Предателя отсёк не топор, но серп!              Со стеклянным звоном клинок упал на пол, но хозяин арсенала совсем не обратил внимание на эту грубость. Три пары горящих глаз были прикованы к Майев, крокулы смотрели на неё не мигая. Грязная провокация, возвращенная сторицей, не сработала, бывшая стражница лишь скрестила руки на груди и опустила голову набок в вопросительном жесте. Пусть злятся сколько хотят, но ровно до тех пор, пока они осознают предмет своего отчаянного ресентимента.               — Они не впускают мой товар в город, они не выпускают его обратно. Невозможно купить даже сраную вилку, чтобы Алдоры не возмутились длине зубчиков! Я вынужден опускаться до этого… чтобы купить своему ребенку настоящий меч. Чтобы он смог постоять за себя. Чтобы он не обивался от демонов с помощью вил или дубинки, чтобы…              — Покажи ей.              Тихий и неумолимый приказ Алексия, столь разительно отличающийся от истерического запала его кузена, прозвучал резко как щелчок хлыста. «Дворф», казалось, словно только и дожидался чего-то подобного. Подобострастно склонившись, он махнул рукой в сторону частокола щитов. За ними, словно за высоким забором, виднелись какие-то странные «горные пики» — задрапированные холстиной стойки. Прежде Майев уже не раз бросала на них взгляд, но так и не решилась спросить. Скорее всего под ними пряталась «некондиция» — поврежденное или сломанное оружие, уходящее за половину цены. Но это предположение было в корне ошибочным. Пыльная ткань скрывала под собой настоящее сокровище.       То был гигантский, монструозный в своих размерах молот. Толстая, резная рукоять, по своему диаметру сравнимая с запястьем Майев, очевидно предназначалась для гигантской руки дренея. Нечто подобное она уже видела в арсенале у поборников света, окружавших Ад’ала. Но те орудия, удивительно схожие по форме, разительно отличались от того, что небрежно лежало на стойке. «Головы» Алдорских молотов были высечены из фиолетового, отливающего розовым цветом камня. Этот же, казалось, целиком был отделан сапфиром гигантских размеров. Полновесное, драгоценное тело как будто искрилось изнутри, переливаясь тонкой игрой внутреннего света. Нарочито грубое медное (что удивительно, не серебряное) плетение охватывало камень двумя хищными когтями. Сплетаясь и перекручиваясь, они превращались в длинную рукоять — удивительно грубую, лишенную какого-либо декора.              — Это молот, который когда-то принадлежал… как сказать это на вашем языке… — вновь заговорил немногословный «дворф». Сминая в руках драпировку, он задумчиво поглядывал на молот снизу вверх, ища подходящее слово, — Epolto'eros. Воздаятелю.              Следом хозяин арсенала вдруг нырнул куда-то за щиты, после чего явил на свет маленький холщовый мешочек. Внимательно оглядев своих посетителей, «дворф» остановился на Майев. Не нарушая сложившейся дистанции, он приблизился буквально на два или три шага, после чего взвесил завязи на своих узловатых когтях и таким образом протянул руку бывшей стражнице. «Дар» она приняла не сразу — осторожность схлестнулась с любопытством в смертельной схватке. И все же проиграла.              В мешке оказались лишь мусор. Черная ленточка, обрывки бумаги и кожи, кусочки медно-розовой чеканки. Самый крупный и самый ценный кусок представлял собой кристалл, такой же синий, как и камень, что венчал голову молота. Если бы не длинная глубокая трещина, разделившая его округлое тело на две части, наверняка, он бы уже сверкал в короне какой-нибудь модницы. Майев взвесила его на руке, ощутив иллюзорное ощущение тепла. Собственное отражение, рассеченное надвое, смотрело на нее вопросительно и несколько настороженно.              — Верховному Воздаятелю. Одному из экзархов, — Алексий дал время Майев полюбоваться остатками былой славы. Вновь завладев её вниманием, он заговорил, тихо и безрадостно, — В твоих руках, остатки священной книги. Её сожгли лишь потому, что к ней прикасались руки крокула.              — Победа над Предателем дала тебе лишь небольшую отсрочку. Ты носишь свою глефу только потому, что они позволяют тебе это, — небольшая передышка позволила вождю вернуть утраченное самообладание. Некогда ласковые и застенчивые глаза теперь горели яростным пламенем, — Я не хочу, чтобы в следующий мой визит твой клинок лежал здесь. Или хуже того — висел на воротах Шаттрата.              — Поэтому предлагаешь зарыть его на морском побережье. Там, где у тебя ещё есть убежище, — зубасто огрызнулась Майев, — Но надолго ли, Ари? Надолго ли?