Глава 5. Лысая обезьяна

      — Вот скажи мне: Элуна выбрала нас, потому что мы были безволосые, или наоборот: она почему-то решила нас ошкурить?              — Ошкурить?              — Обезволосить. Вот так.              С этими словами Майев нагнулась и двумя пальцами прихватила оленью шкуру, отмокающую в известковом растворе. В руках у нее оказался влажный комок коричневой шерсти — проплешина тут же засияла оазисом розовато-серой кожи.              — Я думаю, что она просто почистила нас, вот так… Ну не нас, конечно, наших предков. Загнала их в Колодец Вечности, замочила, обтерла… Но зачем?              Тут Мама не выдержала и наконец рассмеялась, нежно, певуче, гортанно — никто другой не мог делать это так элегантно и изящно. Юношеский хохоток Майев больше всего напоминал собачье повизгивание или задыхающийся клекот филина. Плечи родительницы опустились вниз, вслед за ними и натруженные руки, крепко сжимающие примитивный железный скребок. Другая, ещё совсем свежая шкура безжизненно поникла, облепив собой бревно, служившее в качестве верстака.              — Что тут смешного? — юная натуралистка постаралась придать своему голосу обиженную нотку, но скорее для проформы, так, чтобы мама перестала смеяться и наконец заговорила по существу. Ну что за привычка, юлить и не отвечать на простейший вопрос! — Настоятельница сказала, что мы созданы по образу и подобию нашей великой богини. Но я никак не могу понять, зачем ей потребовалось такое странное, полуволосатое тело? Мама! Ну почему ты смеешься-то, я не понимаю!              За номинальной грубостью пряталось плохо скрываемое удовольствие: уже давно Майев не доводила Маму до такого искреннего хохота, а потому, отчасти даже гордилась собой, искоса наблюдая за тем, как родительница утирает слезы веселья с помощью костяшек пальцев — единственной части, ещё не запачканной кровью.              — Потому что ты очень смешная, маленькая козявка, — чуть отдышавшись, родительница наконец заговорила. Точнее, сразу начала обзываться пользуясь своим неприкосновенным правом сильного, — Вытянулась осинкой, надула попку апельсинкой, а в голове всё равно ветер гуляет, прям как у малышки.              На «осинку» Майев худо-бедно была согласна, хотя и не до конца — глупо было отрицать то, что происходило сразу со всем срединным послушничеством. Юные, но недостаточно взрослые для аколитства, сестры входили в удивительную пору физического развития, вырастая едва ли не на глазах. В кои-то веки Песнь Теней не отставала от остальных девчонок, а потому чувствовала особое признание за то, что даже Мама отмечала её новый, «цаплевидный» статус.              Но вот с «апельсинкой», а уж тем более с «малышкой» она мириться отказывалась. В легкой и невесомой материнской насмешке Майев видела не дань уважения зарождающейся феминности, но иронию над тем, как много она ест (правда не впрок) и как мало думает. Как будто она, уважаемая родительница, в свои молодые годы сидела над пыльными религиозными, а еще хуже того, историческими трактатами… Отнюдь, напротив, бегала по лесам с копьем или луком наперевес, учила не молебный гимн, а лосиный манок или лисий крик. И теперь, словно учительница, поучала дочь за недостаточную образованность с таким видом, как будто имела на это полное право.              — Ты знаешь, каким образом охотились наши предки? — вдоволь насмеявшись, мама вернулась к брошенной шкуре. Скребок впился в дряблую кожаную поверхность, снимая тонкие слои жира и мяса, — Не зандали, а те, кто были до них.              — Камнями и палками, — сердито пробурчала специалистка по древнекалдорайской истории. Ей, откровенно говоря, не очень нравилось подобное изменение траектории разговора: сказал «а», говори и «б», то есть, не сбивайся с назначенной темы и изволь без ужимок объяснить, почему Элуна постеснялась обезволосить своих возлюбленных детей в том числе и промеж ног, — Кулаками там, я не знаю… Дротиками.              — Ты сможешь убить оленя камнем? Думаешь, он подпустит тебя так близко?              — Элуна, вообще-то, заборола Малорна отнюдь не камнем…              В последний момент Майев осеклась и с испугом взглянула на Маму проверяя, поняла она или нет. Родительница, без сомнений, уловила отсылку на крамольный, если не сказать богохульный, анекдот, но ничего не сказала, лишь улыбнулась, хитро и лукаво, показывая тем самым, что разбирается в калдорайском народном творчестве ничуть не хуже дочери.              — Так сможешь или нет?              — Прицепилась как клещ с этим оленем… Не смогу. И что?              — И ничего. Шкуру достань, пусть стекает, — Мама опять сбилась с мысли, отвлекшись на свою неблагодарную работу. Широкие, раздутые от постоянной работы руки, крепче перехватили скребок, локти задвигались по широкой амплитуде, словно у лодочника, сидящего на веслах. Ошметки жира полетели на землю тонкими розовыми паутинками, снова запахло кровью и мясом, — Но не таскай, живот надорвешь.              С этими словами многоуважаемая учительница вновь склонилась над своей тяжбой и принялась за работу в два раза усерднее. То был любимый мамин приём: вместо того, чтобы попрекнуть нерадивое чадо за отсутствие интереса к трудовым подвигам, она начинала совершать их сама. Но делала это так усердно, что детям невольно хотелось присоединиться, даже если надо было заниматься чем-то удивительно скучным.              Подобному таланту, что уж там скрывать, Майев откровенно завидовала. В её глазах Мама была сильна, не сколько из-за физической, но духовной мощи — она умела воздействовать на окружающих совершенно незаметно, словно бы и не прилагая никаких усилий. И что удивительно, практически всегда она добивалась желаемого, а потому крайне редко кричала или срывалась, а руки распускала и того реже. Да и то громко сказано: в наказаниях родительница была крайне скупа, надо было хорошенечко постараться, чтобы тебя отшлепали по мягкому месту или отодрали за ухо.              Не то чтобы Майев была в восторге от подобных методов воздействия на юные умы, но, к своему стыду, порой прибегала к оным, тем самым демонстрируя отсутствие интереса к ораторскому искусству. В этом и проявлялась величайшая трагедия наследственности — даже прекрасное семя, опущенное в бедную, злую землю, превращалось не в чудесный цветок, а в дикий, колючий куст остротерна.              Ощетинившись, Майев издала глубокий, пронзительный вздох — краем глаза она следила за матерью, надеясь, что та вдруг передумает и продолжит прерванный разговор. Та, к своей чести, подобную манипуляцию пропустила мимо ушей, лишь склонилась ниже над бревном, налегая всем телом на пляшущий скребок.              Ничего другого попросту не оставалось. Ещё раз протяжно свистнув, юная дубильщица присела перед ванночкой, после чего лениво потыкала в шкуру пальцем — этого легкого прикосновения было достаточно, чтобы размякшая шерсть отделилась от кожи и поднялась к поверхности раствора. Вот бы все действительно было так просто: посидел в ванночке, а потом вылез ошкуренный, красивый, безволосый.              Последний год неожиданно «обрадовал» Майев появлением густой растительности на теле. Хуже всего было с руками и ногами — теперь их обильно покрывали короткие темные волоски. Ярко-розовая, поцелованная загаром кожа, как будто ещё сильнее подсвечивала эту унизительную деталь. У всех остальных сестер Элуны пушок на теле был бледным, практически незаметным, сливающимся с благородной сиренью тела.              В лицо, разумеется, никто не говорил о внешних отличиях, но за спиной Майев часто слышала разные недвусмысленные шепотки. Злые языки называли её то «обезьянкой», то «дворфийкой», притворно сочувствовали тому, что даже длинные рукава туники не могут скрыть густоту и черноту шерсти. Как будто бы она сама не видела этого!              От того и было обиднее, что Мама в последний момент решила капитулировать, словно сняв с себя ответственность за то, что происходило с её собственным ребенком. Ведь так не могло быть на самом деле: женщина, живущая столько тысяч лет, умеющая так много, наверняка знала какой-то секрет, а может быть даже лекарство от этой чудовищной, животной болезни. Но, по какой-то извращенной причине, отказывалась делиться этим тайным знанием.       Горькая, злая обида увлажнила глаза Майев. Крепко сжав зубы, она схватилась за чепрак и огромным трудом вытянула его из ванночки. Мокрая шкура, казалось, весила ничуть не меньше живого оленя — от напряжения дубильщица сжала зубы, но ношу не отпустила. Не хватало ещё и тут демонстрировать собственную слабость: может дело в том, что мать считает её неполноценной, слабой? Джероду-то разрешают брить усы, пусть и с большой натяжкой…              — Да сказала же, не трогай! — завидев страдания Майев, родительница все же смягчилась и едва подняв взгляд, тут же застенчиво опустила его вновь, вспоминая, на чем остановилась, — В том-то и смысл, крошечка. Они не могли убить оленя с помощью камня — ни один булыжник не мог пролететь так далеко. Это ж представь, как ударить надо, чтобы просто оглушить.              Майев была вся во внимании, но виду старалась не показывать. Путь от ванночки с известью до второго верстака, предназначенного для ощипывания шкуры, показался ей бесконечным. Тоненькая холщовая рубашка промокла от горловины и до пояса, исцарапанные руки ныли и щипали после соприкосновения с щелочью. Но даже если Мама и не попросила бы, она все равно сделала бы это сама. Как бы сильно Песнь Теней не злилась на свою кокетничающую родительницу, она все же жалела её натруженные, распухшие от работы руки.       — Зверь может видит не очень хорошо, зато слышит лучше тебя и меня. Тайком не подберешься, с дерева не спрыгнешь, только ноги переломаешь. Как его поймать-то?              — Заманить в ловушку?              Примятый чепрак ударился о бревно с глухим, влажным звуком. На мгновение Майев представила, как олень, сорвавшись с обрыва падает вниз, на камни. Мгновение и вот животное уже лежит в неестественной позе, спрятав венценосную голову среди больших валунов. И длинные голодные тени тянутся к нему словно стервятники.              — Чтобы сделать ловушку, нужно придумать её, это раз. А во-вторых, сделать её, с помощью инструментов, которые так же надо было придумать, — голос Мамы тоже стал тихим, задумчивым. Наверное, мысленно она также перенеслась в сцену первобытной охоты, а может быть, даже вспоминала то, что видела своими глазами, — Им приходилось полагаться лишь на себя, на своё тело. На ноги, которые могли нести вперед, на глаза, которые видели добычу, на тело, которое не уставало от долгого бега.              Копируя позу родительницы, Майев также нависла над своим бревном, насколько хватало роста, но уже без скребка. Шерсть отходила от кожи легко, как лепестки цветка от подсохшей середины. Погрузившись в рассказ, уже не дубильщица, но охотница думала, а может даже жила в этом странном, первобытном мире — более честном и правильном, простом и понятном.              — Им приходилось гнать оленя или кого-то подобного днями и ночами, не выпуская из виду, постоянно напоминая о себе, — из голоса матери исчезла привычная, мягкая интонация, осталась лишь возбужденная песнь хищницы, вспоминающей вкус страха и крови, — Бежать до тех пор, пока животное не сдастся первым, не упадет оземь замертво.              — До тех пор, пока его сердце не лопнет в груди?              — Правильно, дитя, — холодный полумесяц улыбки осветил узкое лицо старшей охотницы. Серые запруды глаз вперились в лицо Майев — мать и дочь обменивались нахлынувшим возбуждением, словно подружки, узнавшие пикантный секрет. Земля землей, а семя семенем — они продолжали друг друга, словно отпечатки заячьих следов на первом зимнем снегу, — Олень сгорает заживо в своей тяжелой шубе, а обезьяна бежит вперед, обливаясь потом. Но все же бежит. До самого конца.              Сердце Майев колотилось так сильно, что казалось, вот-вот выскочит из груди, а потом взлетит в небеса, навстречу низкому, хмурому небу. Запах крови и жира, мокрой шерсти, её собственного пота, будил в ней страшные, азартные переживания. Хотелось немедленно бросить всё это, причем не только шкуры и мать, трудящуюся над ними, нет, именно всё — начиная от семьи и заканчивая жречеством. Майев жаждала свободы, погони, освобождения.              Ей не хотелось знать ничего, кроме суровых законов природы, трактатов о выживании, науки о жизни и смерти. Не хотелось думать ни о чем, кроме как о сегодняшнем дне, о пище и крове, о треске костра и плаче дождя. Но того требовала душа, молило дрожащее от возбуждения тело. Ум, отравленный ядом познания, выращенный в тюрьме полной зеркал, жаждал совсем иного.              — Но… а почему тогда все равно остались волосы? — во рту пересохло, а губы защипало. Повертев головой, Майев с трудом нашла взглядом кувшин с чистой водой, после чего, обтерев руки о края рубахи, налила стакан себе, а потом и матери. Знала бы та, каких трудов стоит дочери не запищать, не заскулить, не выдав своего низменного, обывательского интереса, — Чтобы не натирало… во время бега? Но руки-то, ну вот, внешняя сторона, она же ни в чем не участвует…              Мама, с благодарностью приявшая воду, вновь рассмеялась. В тот же миг с неё слетела старая охотничья маска — Майев увидела ту же самую, слегка усталую, но бесконечно веселую женщину, которую она так сильно любила. Наверное, даже больше всех на свете. Тугой комок стыда, животного возбуждения и страха, собравшийся где-то внизу живота, медленно расправился, сердце вновь забилось ровно и спокойно. Урок подходил к концу.              — Это все для того, чтобы ты, маленькая заносчивая жрица, — мозолистые пальцы сложились «уточкой», после чего Мама попыталась ущипнуть Майев за нос, но она вовремя отвернулась, лишь для того, чтобы упасть в её крепкие горячие объятья, — Никогда не забывала, что в глубине души ты всего лишь противная лысая обезьяна, которая гоняется за своей добычей до тех пор, пока та не упадет и не взмолится о прощении.              — От обезьяны слышу, — пискляво сопротивлялась Песнь Теней, уворачиваясь от щекотки, — Ты не представляешь, за кем я сейчас охочусь.              — Не представляю, — охотно согласилась Мама. Но, все же, поверила на слово.       

***

             Для сестринства, как для явления в целом, эта война была не первой и не последней. Но для Майев она была дебютной, а потому, особенно важной. Это противостояние не походило ни на что другое: ни на мелкую стычку, ни на дружескую ссору, ни на яростное соперничество в учебе или на тренировочной площадке. Это была самая настоящая охота, безжалостная, длительно и удивительно выматывающая для обеих сторон.              Да, по началу, казалось, что Тиранда, пользуясь своим преимуществом (внезапностью, темнотой, превосходящей массой тела) взяла вверх над противоборствующей стороной, но, поторопившись, открыла свой фланг для дальнейшего, куда более наглого и безапелляционного нападения. Майев, обиженная столь панибратским, если не сказать грубым, отношением к собственной персоне, имела полное право осуществить возмездие, но, правда, совсем незначительное, мелочное, не способное задеть величественный авторитет старшей жрицы.              В этом и заключалась главная лазейка.              Настойчивая, словно овод, прилипчивая, как репейная колючка, Майев преследовала Тиранду по пятам, но никогда не приближалась вплотную. Вместе с тем и не пряталась, наоборот, старалась обратить на себя внимание, не словом, но взглядом, так, чтобы преследуемая все время чувствовала неизбежную и нежеланную компанию. И при этом, не могла найти ни единого повода, чтобы зацепиться и устроить очередной, бессмысленный по содержанию скандал.              — Уважаемая сестра, вы безусловно правы, — слащаво блеяла Майев, когда Тиранда, измученная постоянным присутствием соглядатая, вдруг срывалась и начинала голосить, пытаясь привлечь внимание сестер, — В этом мире всё вертится вокруг вас: может быть, сталось, вы само воплощение Элуны?              В подобной хамоватой похвальбе никто не мог усмотреть издевки, напротив, случайные зрители практически всегда вставали на сторону Майев. Юные сестры раболепствовали перед старшей жрицей, а потому считали естественным поклонение и преследование (разумеется, любовное) оной, а аколитки и те, кто был с ними на одном уровне, уже давно привыкли относиться к младшим с некоторой снисходительностью. Им, совсем недавно переступившим порог зрелости, было понятно желание поскорее приблизиться к оному, приобщиться к незнакомому, то есть взрослому миру.              Этими доводами и аргументами немногочисленные подруги пытались успокоить Тиранду, но их добрые, заботливые слова не имели никакого веса в глазах несчастной жертвы. Позорная тайна, похороненная в холодных водах земляничного пруда, душила сильнее удавки — трепыхаясь в невидимой петле жрица лишь затягивала её все крепче и крепче.              Обоюдоострый клинок гордыни мешал ей признать очевидное — Майев жаждала искреннего, а может быть, даже публичного покаяния. Но не имея возможности добиться оного, она преследовала свою мучительницу словно призрак, не наказывая, но подтверждая доселе неизвестные опасения общественности. Тиранда и правда боялась слежки, опасалась нарушения собственной неприкосновенности.              Объятое любовно-фантазийной горячкой сестринство совсем не замечало того, что настойчивые ухаживания Иллидана порой переходят черту. Красивое и возвышенное вступление неизменно перетекало в драматический надлом второго акта: прячась за перголами, извиваясь между кустов, словно змея, юноша набрасывался на даму сердца с такой злостью, каковой мог позавидовать даже самый дикий берсерк.              Пылкий, самоуверенный флирт легко сменялся истеричным волнением, Иллидан открыто признавался в том, что боится потерять свою дорогую подругу, что их хрупкая нежная связь наверняка находится на пороге окончательного разрыва — ведь очевидно же, что предыдущее «свидание» не состоялось лишь потому, что Тиранда вдруг остыла, онемела душой, а её сердце, такое большое и горячее вдруг перестало вмещать в себя всю ту невероятную персоналию, каковую представлял из себя юный герой-любовник. Говоря это, он с трудом сдерживал слёзы, позволял голосу дрожать и скручиваться, в тоске отворачивался и медленно-медленно брёл навстречу неизбежной погибели.              Но всякий раз неизменно сдавался и прощал Тиранду, стоило ей бросится следом — после этого они долго стояли рядом, недвижимые, словно статуи у храмового колодца. Их высокопарная страсть желала проявлять себя в максимальной, едва ли не болезненной сдержанности, а потому, юные друзья никогда не переходили черту и не бросались друг на друга, как это делали «дикие звери».              Страдание плоти перерождалось в угнетение разума: растянувшись на траве, соприкасаясь лишь плечами, двое невинных влюбленных часами могли лежать, читая одну книгу на двоих, находя наивысшее эротическое переживание в столкновении пальцев, которые одновременно находили одну и ту же строчку. Но даже и этого хватало Иллидану сполна.              Когда он наконец поднимался с земли, его тело дрожало, словно от лихорадки. На лбу выступала испарина, шелковистые волосы липли к вискам, ясные глаза темнели от плохо скрываемого желания. О нем же говорила и напряженная мужественность, так явно проступающая через бархатец брюк.              Ради одной только сцены прощания, Майев, будучи уже не стражницей, но шпионкой, готова была терпеть все эти скучные, однообразные прелюдии. Сидя в своем высоком, беличьем убежище, она с удовольствием наблюдала за тем, как её «подопечные» расстаются до следующей встречи. Тиранда всякий раз неизменно отряхивала чистую мантию, степенно оставляла закладку на месте, где чтение прервалось, а под конец поглядывала на Иллидана исподлобья, не то дразня, не то проверяя выдержку.              Порой лицо жрицы так же теплилось румянцем, пухлые губы чуть приоткрывались, обнажая белые камешки зубов, но никто из них не решался преступить черту, а потому они, измучавшись до предела, расходились восвояси. Тиранда легкой рысцой трусила обратно в келью, а Иллидан, хмурый и напряженный, валился на каменную скамью, поскуливая и сквернословя.              В другие дни, когда свидания происходили без присутствия невидимого соглядатая, он наверняка избавлял себя от мучений самым унизительным из возможных способов, но теперь, под пристальным надзором, ему приходилось сохранять недвижимость. Злые, преисполненные болью, глаза скользили по кромке леса, выискивая в темных кронах знакомый девичий силуэт. Больше, чем освобождения плоти, Иллидан жаждал освобождения духа — заверений о том, что Тиранда принадлежит лишь ему одному. Но день ото дня Майев не давала ему окончательного ответа – настойчивая слежка не приносила ожидаемых плодов.              — Ты такая смешная: думаешь, что раз ходишь за ней по пятам, то она сразу же бросится бегать по свиданиям, — выплевывая слова, Иллидан никогда не смотрел на Майев. Униженный нелепостью своего влечения, он растягивался на скамье словно агнец, распятый на каменном языческом алтаре, — Нет, я имею в виду настоящее свидание, а не вот это. Думаешь, я бы стал её целовать, зная, что ты поглядываешь?              Майев не думала. Майев знала, что он врёт, рисуется и красуется.              Он никогда не целовался ни с Тирандой, ни с любой другой послушницей, только со своей обслюнявленной подушкой. Теоретически подкованный, практически беспомощный, раздавленный собственной трусостью, он мог лишь деликатно прижиматься к плечу своей возлюбленной, мечтая о том, что миг спустя он вдруг наберется смелости и наконец-то накроет её пухлые губки своими. И дороги назад уже не будет, причем для них обоих.              Это понимание тоже было даром извне — пылкие, а может быть даже чуть-чуть пошловатые, рассказы Наиши смущали Майев до глубины души. Технически она понимала, как всё это происходит: все-таки ни раз и ни два видела то, как мама целует папу, правда в щеку или в ухо; как бычок запрыгивает на ялочку, как кот, взобравшись сверху на кошку, кусает её за загривок. Но, тем не менее, все эти обывательские знания никоим образом не желали вступать в контакт с тем, что она слышала от подруги. Потому близость, каковая происходит между двумя разнополыми калдорай, превращалась в нечто чудовищное, достаточно отвратительное по своей сути.              Страдания Иллидана, комические для любого другого взгляда, вызывали у Майев брезгливость и тошноту. Порой она даже вызывала эти чувства искусственным образом — стоило только взгляду чуть дольше задержаться на бледном изгибе мраморной шеи, стоило только сердцу забиться чуть чаще, чем следовало, как стражница, уже не любви, но иступляющей страсти, представляла себе, как юный аристократ взбирается на спину Тиранды, желая укусить её за немытый сальный затылок. Не то чтобы он был таким на самом деле, но без этой крошечной детали фантазия теряла свою отрезвляющую силу.              — Стоишь тут, смеешься надо мной, а она в это время радуется тому, как обдурила нас, — фрустрация захлестывала героя-любовника с головой, а потому он, разнузданный и своенравный искал «козла отпущения», на котором можно было бы сорвать свою злобу и боль. В такие мгновения ему искренне казалось, что именно Майев повинна во всей этой истории, ведь именно она до сих не раскрыла главную тайну своей невольной соперницы, но и не дала индульгенцию, подтверждающую её девственную чистоту, — Петлянула как зайка, вернулась по своим же следам и теперь сидит… на коленях… у какого-нибудь дурня…              Одного раза Майев хватило, чтобы сполна насытиться этим сопливым нытьем. Поэтому, как только Иллидан начинал хныкать, преисполнившись горем до предела, она незаметно отступала и уходила назад той же дорогой, петляя через кусты и густые заросли остротерна. Ещё не хватало, чтобы какой-то книжный червь учил её, гордую дочь Элуны тому, как и где надо охотиться. Она сама прекрасно знала, что с наступлением сумерек стоит быть ещё более осмотрительной.              Вечерний моцион старших жриц и аколиток был куда более свободным и независимым от общего расписания. Майев приходилось прикладывать недюжинные усилия для того, чтобы оставаться на шаг позади и держать Тиранду на виду. Преследованию мешали все: учителя, родители, подруги и даже сама жертва. Вот и сейчас она в очередной раз попыталась прервать эту игру, но на своих условиях.              — Так вот где ты была, моя маленькая сестричка, — вопреки опасениям Иллидана, Тиранда, завершив одно свидание, не побежала на следующее. Напротив, она, смиренная как олененок, сидела на ступенях, ведущих в девичьи кельи. Тяжелая пыльная книга лежала у нее на коленях, изящные пальчики, овитые множеством серебряных колец, барабанили по зеленоватой кожаной обложке, — А я все гадала, где же ты пропадаешь, я не видела тебя… хм… вроде бы с обеда.              — Страсти переполняют меня, мадам, — не менее издевательским тоном отозвалась Майев. Чуть помедлив, она склонилась в изящном, но удивительно пародийном реверансе, — Вы отвергли мои чувства самым грубым образом и мне надо было справиться с горем в одиночестве.              — Бедняжка, — как будто бы совсем не притворно посочувствовала Тиранда. Рука, казалось приросшая к книге, неожиданно легла на гладкое тело ступени и чуть-чуть похлопала по ней в приглашающем жесте. Но Майев осталась стоять на прежнем месте, сведя руки за спиной. Вытянувшись по струнке, она изображала из себя застенчивого пажа, старающегося не касаться взглядом лица госпожи, — Присаживайся, поболтаем.              — Мадам… мисс… миледья… Я не могу… Один только взгляд на ваше лицо доставляет мне невыносимые страдания… Разрешите мне уйти?              Отчаянные кривляния, граничащие с откровенной издевкой, приносили Майев невероятное удовольствие. Возможно, мать в чем-то была права: она действительно была обезьяной, но не той, что бежит за оленем задыхаясь от долгого бега, но той, что держали при себе придворные шуты, развлекающие прекрасную королеву Азшару.              — Майев, я не знаю, что ты там себе придумала, но я тебе не соперница, — неожиданно жестко заговорила Тиранда. Судя по всему, она наконец догадалась, что паясничество отнюдь не способствует построению диалога, а может быть, она тоже достигла своего «сопливого пика» и теперь желала излиться в первые попавшиеся уши, — Я не жена, не невеста и даже не… не хозяйка Иллидана. Я не владею им и не повелеваю им. Я не могу ему приказывать и не могу заставить.              — О чем ты вообще говоришь? — напряжение, рожденное в Майев еще во время разговора с Иллиданом, усилилось в десятки раз. Кровь прилила к лицу, не только к щекам, но как будто бы ко всей поверхности, от шеи и до макушки, в ушах застучало, — Мне-то какое до этого дело?              — Он мой друг, Майев. Мой хороший друг. Мы выросли вместе, наши семьи дружили и дружат до сих пор, — скрипка голоса старшей жрицы то вспыхивала, то затухала по мере того, как она вела свою скорбную исповедь. Казалось, что она совсем не видит смущения и растерянности своей невольной оппонентки. Подняв пыльную книгу с колен, Тиранда вцепилась в неё как в щит, закрывающий её не только от назойливой преследовательницы, но и от калдорайского общества в целом, — Между нами ничего нет, а ты… а вы все следите за мной, ходите, заглядываете в рот и ждете, что я сделаю что-то такое, что он вдруг упадёт… А вы кинетесь и подберете…              Пытаясь не расплакаться, Тиранда крепко сжала губы, обнажив зубы. Но даже с расстояния десяти шагов Майев видела, как они трясутся и стучат друг об друга, как наливаются влагой большие, миндалевидные глаза. На миг ей вдруг стало жаль несчастную: действительно, другие сестры не то, чтобы изводили её, но все равно избегали, держались на почтительном расстоянии. Неприязнь рождалась из ревности, простой и примитивной жажды обладания чем-то недоступным. Пока другие били камнем о камень, пытаясь высечь искру, Тиранда орудовала целым горнилом, способным как разжечь, так и потушить огонь любви Иллидана.              Она никогда не хваталась этим даром, напротив, скрывала или низводила его до случайности, до обыкновенной детской привязанности. И во многом, как казалось Майев, именно отсутствие честности, не только перед сестрами, но и самой собой, было причиной, по которой старшая жрица всегда находилась на периферии маленького девчачьего коллектива.              Отчасти, Песнь Теней понимала эту муку — она тоже никогда не вращалась в «центральных кругах»; не отринутая, но и не приближенная, она могла довольствоваться лишь небольшим количеством приятельниц, среди которых, скрепя сердце, можно было насчитать лишь пару-тройку по-настоящему достойных подружек. Тиранда, может быть, могла бы стать одной из них, занять пустующую позицию «старшей сестренки», но… уж очень она любила кусаться. И бросать камни в спину.              — «Кинетесь и подберете»? — перепросила Майев. По правде говоря, она сама не верила тому, что услышала. Ступор был настолько сильным и всепоглощающим, что за его каменной пеленой она даже не слышала собственного голоса, а уж тем более того, что поднималось из глубины души, заставляя крепко сжать маленькие, но крепкие кулаки, — Мы что, по-твоему, падальщики? Голодные собачата, которые ждут возможности «доесть» за тобой?              — Я знаю… Я знаю, что тебе, Наише, Анидре и Элуна знает кому очень нравится Иллидан, но я…, — плечи Тиранды опали, вслед за ней и голова, украшенная сложной, высокой прической, но голос нес свою речь крепко и быстро, как река, катящая лодчонку по крепко сбитым волнам, — Я не могу заставить его полюбить вас. И не могу сделать то, чего вы хотите. Я не хочу разбивать ему сердце лишь для того, чтобы каждая схватила по осколку и унесла с собой. Это не честно. Он не заслужил этого.              — А тебе-то самой он нравится? — тихо и равнодушно спросила Маейв. Это был риторический вопрос, заданный как будто для того, чтобы заполнить ужасающий вакуум, возникший между ними. И без него все было слишком очевидно, слишком поверхностно. Любая другая, засомневавшись, может быть, и поверила бы, но не она. Песнь Теней, не шпионка и не стражница, видела слишком многое: касание плеч, румянец, вспыхивающий на щеках от столкновения пальцев, дрожание нижней губы, ожидающей поцелуя.              — Это тебя не касается, — опустившись на самое дно, старшая жрица неожиданно нащупала твердую почву под ногами и оттолкнулась легко и непринужденно, словно мурлок, спешащий навстречу проплывающей рыбе, — Я просто хочу, чтобы ты прекратила эту глупую игру. Хватит преследовать меня, хватит ходить хвостом и заглядывать в рот. Не хочешь «доедать» так иди и напрямую скажи Иллидану, что ты хочешь гулять с ним под ручку.              — И разбить тебе сердце? «Чтобы каждый схватил по осколку и унес с собой»? — выбравшись из-под эмоционального завала, Майев с удивлением обнаружила отсутствие всякого гнева. Напряжение, сменившееся ужасающим ступором, отхлынуло быстро и незаметно, словно дурной сон, растворяющийся в неуклонной последовательности утреннего моциона. Ни в одних своих даже самых смелых мечтах она не могла представить того, чтобы Тиранда душила саму себя у неё на глазах. Зрелище было жалкое и при этом, удивительно притягательное, — Неужели за тобой тоже бегает… армия желающих… «подобрать»? Даёте, мадам… мисс… даёте.              — Уж лучше так, чем бегать за кем-то, надеясь ухватить хотя бы крупицу внимания, — Тиранда отнюдь не поддалась на эту издевательскую провокацию. Её поза лишилась уязвимой мягкости, плечи расправились и налились ледяной силой. Поднявшись на ноги, она, благодаря ступеням, оказалась едва ли не на три головы выше Майев. Как и всегда, она не преминула возможностью напомнить о том, что она знает своё место, обещанное самой Элуной, — А ты даже не бегаешь, ты прячешься по кустам и скачешь по деревьям, как… как обезьяна.               В ответ на это Майев пожала плечами, с трудом сдерживая улыбку. Неужели от этих пыльных книжек действительно был толк? Неужели красавица-умница Тиранда и правда разбиралась в том, как ведется охота?