к югу. заглохшие двигатели, звёздный фосфор

      

☘

       Всё же, поездка была скорее карт-бланшем, нежели подарком, несмотря на всё, что утверждала Джемма. От аэропорта в Анкоридже, где она встретила его в семь двадцать утра тридцатого августа двадцать четвёртого года, до Солдотны символическими контрольными пунктами отмечались средь изгибов ещё влажных, зияющих малахитом автомагистралей — заправки. С просек, с автостоянок, парковок, с телеграфной проволоки разогналась сырость, накопленная за ночь, и растворилась в цвета разбитого яйца рассвете, однако пелена после перелёта застряла в глазах надолго: мокрые стволы дерев то и дело перебегали дорогу. Арендованный старый седан Джемма заполнила чем угодно, кроме по-настоящему полезных в путешествии вещей, переднее пассажирское терялось в тканях из этичных материалов, выпавших с языка дизайнерского чемодана: ни купальника, ни панамы, ни солнцезащитного крема, много рубашек и блуз. Будто в наказание за июльскую жару август выдался ветреным и промозглым. Анкоридж Джемма показывать не захотела. Она ездила исключительно на наиболее дорогом «экологичном» бензине и смотрела на генератор скорости, если не была сосредоточена на GPS или дорожной разметке, цепче, чем было необходимо. Она поздравила его с днём рождения только к часу пополудни, когда припарковалась среди колонок в окрестностях Стерлинга, а через аудиосистему Джон Леннон ласково напевал про утопичное и солнечное братство человечества. — Ты выглядишь как-то по-другому, — так она начала, голосом, как всегда, блёклым. — Я имею в виду, совсем по-другому. Если действительно одно только первое совершеннолетие так меняет людей, это просто фантастика. Что же тогда с тобой будет через три года? Отрастишь себе локоны или, наконец, щетину? — Мы не виделись несколько месяцев, — вяло напомнил Марс. Он умолял разум перестать обращать внимание на время и вдруг почувствовал себя преданным, только Джемма тыкнула его носом в это размазанное по траве, неостановимое течение. — И без совершеннолетия можно было бы полностью измениться. Джемма изменилась тоже невероятно сильно; облезающая спиртом вишня радужек, зрачки в бомбоубежищах из стекловаты, вдоль шеи и запястий следы от сжимания кожи, скинни-джинсы цвета ржавчины, кончики косо остриженных волос поцелованы мятным пигментом. Джемма орошена парфюмом из персика — от концентрации кружилась голова, — в бумажно-белой коже, даром что с безграничной, неумирающей тоскою во взгляде, незаметной, будто хроническая головная боль, будто простуда в ноябре, будто палящие ливни, будто чья-то смерть. Марс задался вопросом, приняла ли она эту новую кожу обособленности легко, сбросив старую, как делают змеи. В припущенное окно вогнало огромную струю грязного керосинового дыма; вдали от Джуно вдыхать кислород стало мучительнее, и ноздри заложило аллергией. Марс чихнул. Джемма закурила сигарету в салоне. Над приборной панелью болтался бутафорский, почти игрушечный католический крест. В губчатой тишине они посидели ещё с дюжину минут, прежде чем набрались сил выбраться в магазинчик при станции. Разбуженная крепким американо, оперевшись на моноколонну с наклеенным поверх розыскным листом, смакуя привкус железа, Джемма поделилась: — Чувствую себя паршиво. — Почему? — Потому что ты мой брат, а я понятия не имею, что тебе подарить. Марс не стал говорить про коллекцию LP-дисков, собрать которую — ни для кого не было секретом — мечтал с начальной школы, про хлорофитум с монстерой, клошариум, фитолампу, идеально поместившуюся бы на его стол, напольную теплицу, минипарник. Он поднял голову к ним — иззубренным, заросшим переплетениями-переплётами подлесков горам Кенай. — То, что мы смогли встретиться и выбраться куда-нибудь — отличный подарок, правда. Мне большего и не надо. Они замолчали на минуту. Окурок ссыпался в пучки ростков, что, болезненные, пробились сквозь цементную подложку. Ближе к западу на небе можно было различить утреннюю луну, только взгляд падал упрямо на плохо пропечатанное лицо пропащего мужчины с графою отличительных примет. — Круто, если это действительно так, — Джемма улыбнулась как человек, делающий одолжение, поджались глаза-фонарики, подведённые лакричным бархатом. — Но я всё равно кое-что для тебя припасла. Помнишь сказку про вересковый мёд? Бабуля рассказывала в детстве. Тебе она очень нравилась. Марс кивнул — и ему в ладонь вложили припрятанную в куртке жестяную банку (пальцы похолодели от конденсата на упаковке). Это был совсем не мёд; это было очень даже алкогольное пиво; эль из вереска. Где-то над фризом навеса качались пластиковые буквы логотипа, свечи сосен, тормошимые ими, напускали на заправку-закусочную строгую голубую тень. «Попробуй», сказала сестра. Марсу потребовалось несколько попыток, прежде чем открыть банку по её примеру — ноготь под язычком и элегантное нажатие вверх. — Один глоток, братец, — приказали ему слегка небрежно. — В честь вступления во взрослую жизнь. Первая удушливая взвесь щекотнула солодом, листьями больших канадских дубов и йодом, как от морских ракушек, Марс почувствовал, что бледнеет, но только он всё равно глотнул, и выражение лица его, исказившись в брезгливости — терпкость, медвяность, — заставило Джемму хохотать во весь голос; смех выскользнул из горла, устроился на плитах, он просачивался в пшеницу под рабицей, в дренаж и рожь, попал в зернистый перистый воздух… — Это настоящий эль? — спросил Марс вдогонку отбиранию напитка и звёздочкам, что замаячили перед глазами. — Точнее, настоящий вересковый эль? Джемма, напустив на себя меланхоличный вид, сама осушив половину банки — с лёгкостью, ответила: — Ещё как настоящий, братец. Собранный на британских пустошах. Озёра в горах, торфяные болота, море сплошь и рядом, и они — вересковые пустоши. В изгибе её губ пряталось нечто свирепое; нечто незащищённое, что всегда было там, как бы ни была она обучена скрывать; «спешишь, братец», — прочитал он в её взгляде.  Они рассматривали этикетку, Джемма водила пальцем по рисунку, словно искала ответы. По вересковым пустошам, нанесённым сквозь трафарет и четвертованным красильным аппаратом. Было тридцатое августа. Доброе и сладкое от запаха липы. Пятница. День смерти Уэса Крэйвена. День рождения Райана Росса Третьего, Китти Уэллс и Марса. День без вести пропавших людей. Они покинули чекпойнт и проехали несколько миль до следующей заправочной станции, а потом, поскольку двигатель заимел тенденцию глохнуть, до следующей, желтками пустынных лугов, пшеничными полями и забегаловками, расставленными пунктиром; оба до неприличия молчаливы, наедине с девственной массой секвой, сидя колено к колену в салоне, пробивающемуся по замершему в испуге Стерлинг-Хайвей. Седан был дряхленький, что-то в нём постоянно прищёлкивало. На стерео серенадовал альбом Ника Дрейка, потому что Джемма не смогла отыскать среди вещевого хаоса (без осуждения, но он-то все свои вещи уместил в барсетке!) диска с любимыми японскими саундтреками, равнины да далёкие холмы обсыпались льдинками — так маслянисто и хмельно распадались розоватые, ореховые дымки с ночи, — и равнины вокруг оказались огромными, помятыми клоками луж и приливными хвостами бляшек-ямочек, которыми улыбались бесплодные скалы, эти светящиеся минеральные равнины с изредка выблёскивающим среди зелени конусом ледника Экзит. Плакун-трава, рождённая в безымянных водоёмах Аляски, снежные ковры алиссума, слияния спиральных галактик крошечных поселений. Толчёные водорослями днища рыбацких лодок, хлор и соль, на первый аллергическая реакция. И вдруг вспомнилась ему из далёкого, босоногого детства игра в поиск фигур среди облаков. Марс всегда был плохим сыщиком с бедной фантазией, барашков рисовала для него пальцами всезнающая, всемогущая Джемма. От неба шло тепло, как от чая, что-то таинственное пряталось там, готовое напасть. Теперь поднебесье с одного знойно-эмалевого края до конца застиралось химическими ожогами, оставленными ему боингами, — те напоминали дорожки от слёз, и везде в промытой синеве планировали снаряды войлочных самолётов. С Джеммой они лежали на колосьях на заднем дворе, на утёсе, они молчали, пока завтракали, когда разлучались перед первым уроком, за ужином с родителями, молчали, когда мыли посуду в четыре руки, когда купали щенков, когда ложились спать в одной комнате, и она долго, до ломоты в висках, убирала свои волосы, потом блёстками растирала по коже крема и тоники, а он смотрел на её скулы, нижние веки, крылья носа, и о многом хотел спросить, но, зажатый в тисках промозглости и тонкого одеяла, не мог. Джемме двенадцать, она талантлива и супер-умна и, конечно же, знает жизнь до дна, несерьёзно занимается танцами — всеми направлениями сразу, умеет рассуждать о репродуктивной этике, культивирует обиду на долларовых мультимиллионеров, рисует плакаты про экологию для школьной стенгазеты. Перемотал плёнку вперёд, на их последнее столкновение двадцать четыре месяца назад, когда Джемме двадцать, она теснится с чемоданом в холле, её стрельчато освещает свысока плафон, а Марс злится, маленький, так сильно, что не выходит попрощаться. До этого его пронесло сквозь чопорный, но конструктивный разговор с отцом, тот за него сложил все мысли кирпичиками — разве что закинул ведро в самое ядро этого колодца ярости, не рассчитав, что верёвка может порваться. Марс не сумел вспомнить, после какого из этих двух событий он, пытаясь разрешить себе додумать хоть немного будущего, плакал потом в каждом кошмаре. Он всегда был тихим наблюдателем, ведомым. Джемма серьёзна, ей двадцать, она не ребёнок, не подросток, нет-нет, чемодан однотонный и без наклеек, внутри машинка для самокруток и папки документов, ей нравится подражать заносчивой Нэкодзиру и пить супы через трубочки. И почему он злился? Знал же, что Джемма не осталась бы в Джуно ни за что. Не могла — и не хотела, и не была должна. Знал, что они смогли бы прожить друг без друга, не без трудностей, но смогли бы. Что она не пропадёт. Верно? Два года пролетели, как послеобеденный сон в детском саду. Сверхмассивная чёрная дыра. Слепое пятно в обзоре. И вот они повсюду над Аляской, полосы конденсированной влаги оловянного цвета, обугляющие  горизонт — звёздный фосфор. — Ну, как там мать с отцом? — вдруг прошипела Джемма гортанно-шепчуще, в желании подавить собственную и чужую неловкость разом. Не вытравилась из неё привычка звать родителей подобным, монастырским, образом. — Как? Навести нас и узнай сама. Или хотя бы звони почаще. Особенно маме. Она очень переживает; начитается новостей и плохо спит, — не сдержавшись, он стал меланхолично и неестественно трогательно рассказывать или, скорее, вслух передумывать всё то, что передумал уже плеяды раз: — Они ничего не знают о твоей жизни сейчас. Я не драматизирую. Пишешь ты нам редко, никаких подробностей. Нам не нужны деньги, которые ты присылаешь. То есть… Нужны, конечно, но ты нужнее. Они хотят знать, как у тебя дела, а получают сообщения от банка. Почему ты не приезжаешь? Не хочешь нас видеть, да? Джемма надавила на стеклоподъёмник — распахнуть створку, выгнать из салона озон и песок, мерзкий мшистый ветер, переключила радиостанцию на что-то бессловесное; у них обоих закололо от свечения глаза, и она заговорила: — Это не так-то просто. Я не могу, как идиотка, всё бросить и поехать домой. Не сейчас, ничего ещё не достигнув. Не могу приехать ни с чем, даже на время, — слова выпадали, обдирали бабочку на манишке флисового поло, она выдавливала тормоз на светофоре, прямо, неподвижно заглядывая в темноту заднего сидения. — Я слышала, отца отстранили от волонтёрства в поисковом отряде?.. Марс смолчал, раздражённый оголением правды или её отсутствием. Его эти отговорки не убеждали: нельзя было так сильно любить деньги. Его не отталкивали маски, фильтры, камуфляж: и не такое видал. Его ничего не пугало, он не из пугливых. — Это после пропажи той девочки? Стори, кажется? — Не понимаю, о чём ты. Это не связанные между собой события. — Тогда почему его отстранили? — Я не знаю. — Ты хочешь, чтобы я позвонила ему и спросила сама? Он вздохнул с грубым нетерпением. Стори стала первым за долгие годы пропаганды и усиления детской безопасности ребёнком, чьё лицо появилось на ориентировках по всему Джуно. Ей было лет десять или одиннадцать, дома она была старшей из трёх сестёр, те звали её (за косолапость) медвежонком. Большинство отнеслось к девичьему исчезновению невозмутимо, словно к внезапно сломавшейся игрушке, все боялись «общественной неудачи» — боялись называть вещи своими именами, боялись полицейских, гарцующих допросов, загадок, прессы, осложнений графиков и распорядков, неминуемо следующих за этим, расследований, а больше всего — обнаружений. И какие разошлись круги от брошенных по соседствам легенд, говорили, повадились детишки уходить волчьими тропами к ущельям горнолыжного курорта, а потому Марс держался подальше от нежилых районов в западной части острова и вместе с мамой молился каждую ночь, когда папа уезжал туда на поиски. Похищение, невнимательность, безрассудство, тайга древняя и неприветливая, из которой, если потерял дорогу, самостоятельно никогда не выйдешь, дикие звери, убийство, маньяк — под разными соусами страх извергался отовсюду. Прошло несколько суток, и, услышал Марс, заговорили про группы опознания и кинологические службы… Стали не девчонку искать, а тело. Папа возвращался с поисков и приносил с собою дух зарослевых лесов, волонтёрил в дежурной части вместо работы, выезжал на прочёсывание территории без отряда, он нарыл так глубоко, что запах мордохлёста стал преследовать его во снах. Папа выбросил все свои благодарственные письма и почётные грамоты. Папа стал заявлять, что не верит в бога. Он обернулся за воротами, средним пальцем отсалютовал прямоугольнику координаторского штаба, затушил о перержавелый кол сигарету и отправил окурок в полёт через перекладину. И больше в леса не выезжал. — Он делал то, что «не предусмотрено никаким локальным регламентом». В его обязанности не входило проведение расследования, тем более… собственного. Некомпетентно это. Не уверен, кому именно из верхушки это всё не понравилось, но процесс завершился… ну, весьма быстро. Ну… — Где они нашли её? — Что? — Девочка, — Джемма шарила зрачками по его лицу. Они застыли на светофоре. — Где они её нашли? — Возле Бен-Стюарта, — кажется, он перестал дышать на какое-то время. — Когда всё растаяло. Она была засыпана снегом, то есть, умерла ещё в феврале, как было сказано патологоанатомом. — И что же удалось откопать отцу? Мята метелисто укрывала сестру омбре, цунами рассыпавшимся по плечам. Марс попытался уловить металлический крест над её лбом, но по какой-то причине не смог его отличить. — Я не знаю. Седан, вошедший в зону турбулентности, хватал кустарники, цветущие ландышем карьеры, дренажные ямы, сосны, спиральные печати на камнях и отшвыривал прочь. Прошитые чистыми стеклянными скалами, сверкнули позади, за пластами ледника, розово-кремовые, влажные чугачские отвесы, а ниже —тихонечко он приподнялся с сидения, чтобы разглядеть, — гнался, ныряя в сорные травы, медовый, с ароматом хвойного Кейсилофа, ветер, что преследовал его от самого Джуно. — Слышала, матери на новом месте тоже грозит увольнение, — забормотала Джемма, пока ели, а затем колонки по обочинам вытесняли разноцветные заплатки полей. — Мол, у неё какие-то тёрки с начальством. И у… — Джемма, я ничего не знаю, — процедил Марс. — Меня это не касается, меня не посвящают в эти проблемы. Я не хочу об этом думать. Понимаешь? Не хочу. Я не смог поступить в университет. Я не знаю, что теперь буду делать. Почему ты оставила нас? Почему ты оставила нас? Скольжение резины по асфальту — столь резко остановилась машина. В разрушении смога стало понятно, что они свернули на автостоянку. — Мы обещали никогда друг другу не лгать. Ты забыл? — и она протянула к Марсу ладонь, выставив в стороны казавшиеся прозрачными от вуали кровавого вокруг заправки марева пальцы. — Пусть иголку в глаз воткну… Поднял голову, секунда, чтобы помедлить — прикоснулся своими, продрогшими и ломкими, слил их руки в объятии. — …если вдруг я обману. И Джемма наклонилась через спинку и потрепала бледный холодный лоб, облицовочные пряди, чтобы впитать знакомый яблочный запах, чтобы почувствовать знакомое тепло, потому что без него, без этой близости, ей было — как и ему, он знал — жутко в этом мире северных вечнохолодных морей и южных химических небес, и отстегнула ремень, и Марс тотчас ринулся за нею за рубеж: одиночества, — нечестный и вязкий. Небольшая заминка, пустырь, аккуратное излучение сладкой мяты и горной лаванды, перепрелая земля, папоротники, расходящиеся параболами и полусферой. Кончалась песочная облачность в закате. В Клэм-Галч (он ужасно не был похож на родной Дуглас: затхлый, тоже бесцветный, но по-другому, совсем по-другому), стоило Марсу метнуть неосторожно взгляд мимо изгиба шоссе к волчьим тропам, что заводили в подлесок, — она зацепила его запястье и притянула к колонке, будто он мог сбежать. Натруженные, тихоокеанские, труднодоступные ремешки троп из-за кустов — что это? он узнал только бежевые цветки ракитника, — показывались вместе с Алеутскими хребтами и вулканами. Он стоял рядом с сестрой, покамест та, зафиксировав защёлку на пистолете, разминала мышцы и возилась с баком (загустевший вечер, тяжёлые порошковые тучи). — Слышала ещё, наш дом приписали к группе аварийного жилья, — ровно бросила под звуки льющегося бензина. — Что они там в очередной раз собираются строить? — Наверное, мост в Терабитию, — невольно вырвалась у Марса глупая острота, он подобрал переломанный шинами лист ракитника. — Что-то да собираются. Какая тебе разница, если ты там больше не живёшь? И никогда не вернёшься? Они могут сжечь этот дом дотла, и ты никогда об этом не узнаешь, — он это почти выкрикнул, но тут спохватился и вздохнул, снова делаясь бессмысленно-отстранённым. Джемма глядела на него пристально, на то, как он доставал из джинсовки телефон и нервно изучал уведомления; после отвернулась к баку, вытащила пистолет, контур её тела исказился и мрачно замер в серебристо-жемчужной субстанции. — В Лос-Анджелесе есть красивые и относительно недорогие дома между кладбищами и больничным кварталом, — снова просто выплюнула она, и Марс ощутил, как начинает сама по себе сжиматься бумага сигареты меж её пальцев в кармане. — Знаю, что звучит странно и, может быть, даже страшно. Может, не к месту. Но это удобно, как ты думаешь? В Лос-Анджелесе больше возможностей для работы. Там больше колледжей и университетов, которые бы тебе подошли. Для творчества там раздолье. Там всё доступно. Для всех.  Зажигалка плясала ядрёно-оранжевым, перекручиваясь между указательным и большим. Оставляла ожог на вырезе затонированного стекла. Марс затрепетал от инфернального предвкушения того, что вот ещё секунда — и всё здесь взлетит на воздух. Он был зол; он был лишён сна, отдыха, горячего душа, горячей еды; он не понимал ни слова из того, что говорила Джемма, он любил и ненавидел её за то, что в своём положении она думала и делала всё только для него, для них, для них, для них, он не представлял, зачем ей, этой снежной, лесной девочке, хозяйке земли величественных ледников и гор, солнечный гламур Калифорнии с её кристальными пляжами, волнами Малибу, с шоппингом на Мелроуз, лаунжем города ангелов, каньонами, окутанными тьмой, глянцем, неоном и блестящим Голливудом? — В нашем доме темно и холодно, — сказала она. — Везде пауки. И пол старый, с трещинами. — Но там уютно. — Тесно. — Нам не привыкать.  — Ты ведь читал Витаутаса Плиуру? — притворно мягкий тон вернулся вместе с милой улыбкой и рожками обнажённых зубов, когда Джемма двинулась к машине, оплатив заправку. Марс всё стоял возле рифлёной колонки, склонив голову и терпеливо ожидая чего-то, ожидая новой маски, пока рёбра крошило тревогой. Зажигалка танцевала. Тишина оказалась красноречивее. Джемма обернулась, как умела, профилем — и посмотрела на него снова, но на этот раз непредвзято и ливнево, щёлкнув зажигалкой так, что там наконец вспыхнул тощенький язычок. — Ну и зря. Я уж было подумала, у нас с тобою схожие вкусы. Это забавно. Треск, пугающий своим правдоподобием, в натянутом осклизлом воздухе. Всё кончилось, оборвалось, исчезло; она бросила зажигалку туда, где стояла, шмыгнула в салон и подняла стекло, уже не готовая отвечать на расспросы, — спряталась за лакировкой покрытия, отбелено-матовой стенкой автомобиля и вырезами окон, из которых на заправку не оглянулась. Навигатор рисовал пунктом назначения Хомер.    

          Nameless Rd : next signal