iii. окна в нашем домике выбиты, домик стоит на краю света, домик тонет в клеверном пастбище
6 декабря 2025, 23:20Раньше она переживала эти острые приступы тоски по дому в своей собственной спальне. Когда она была совсем маленькой, она просыпалась, уставившись в покрывало, и кричала: «Я хочу домой! Я хочу домой!» Что, конечно, удручало нас всех, потому что она и так была дома.
К. Рассел, «Приют Святой Люсии для девочек, воспитанных волками»
♪
китовое место / якорная стоянка
От пустой, пропылённой прихожей по голому холоду коридора напролом к желобу безукоризненно порядочной — и простой гостиной: из портфолио приоткрытых дверей, прятавших паучьи гробницы, тянуло шипящей в древесном тьмою: то был мрак необжитости. Сумрачный из-за плотно сдвинутого кругом сине-зелёного леса, дом был особенно тёмным в спальне, где ещё пару месяцев назад обитала и спала меж ножек иссохшихся стульев Джемма, здесь, на полу на надувном матрасе. Навязчиво громкий запах штукатурки, затаившийся — растворы аммиака заворачивали в фурнитурные воронки, — дом насквозь, безнадёжно пах Джеммой. Или, если быть точнее, её последними днями здесь. Настолько, что тоска, скопившаяся внутри, пачкала желудочный сок, перегнувшиеся чрез сердце рёбра, трахею вопросами. Убегающие далеко за параллели зенита вопросы не имели ответов. Приходили вопросы только во сне. О хорошем: вторая половина января подарила структуру обыденности, пробивку солнца (пока — скорее декоративного) по стеклопакетам и уютное уличное тепло — хоть ляг и спи глубоким сном в ямке сугроба, под орнаментарным блеском снега, отражённым черепицей. Первая рабочая неделя пришлась на нашествие ласточек, нарядные небеса, бирюзовые, с застывшим трубным дымком вниз по улице, золотистыми дорожками огоньков от столба к столбу, стали необычайно глубоки, таких и летом не бывало никогда. Марс приучался к новой рутине бережно; аккуратно стёгаными шажками. По утрам он готовил себе матчу из порошка на овсяном молоке с ложкою малинового мёда, лежал в тишине, перебиваемой шуршанием штор под сквозняком, потом впутывался в медвежий пуховик — шоппер, полный седины мороза, и карманы в скользящих мелиссовых и полынных тенях, — бродил, скрипя скелетами выпавших за ночь снежинок-водянок, меж коттеджей, рассыпанных, как крошки сахарного печенья, относил пакеты сестринских вещей на благотворительность, забегал в прачечную самообслуживания, делал фотографию облаков над туманною обочиной залива и уже потом направлялся к порту, в магазин виниловых пластинок. Там они с Мейсоном мыли винилы ультразвуковой машинкой, обрабатывали заказы, распаковали альбомы для видео-обзоров, обновляли разделы новинок и скидок. Между посетителями Мейсон вылавливал вдох-выдох окоченевшего махорочного табака на покрытом инеем крыльце Авроры, балансируя по примёрзшему к ступенькам льду, лавируя под навесом от ультрафиолета либо снега, никотин диффундировал в залы сквозь шахту вентиляции. Торопливая обычно, обыденность не спешила на этих моментах. Детская площадка подле Авроры, в сталактиках кристаллов, пахла из-за «Архива» антистатическими конвертами и очистительным спреем с акцентными нотами ликёра из кофейни, дети, замурованные шарфами, били рукавицами по иглистым ветвям можжевельников, чтобы набрать серебристых капель вместе с плюшевою крем-брюле пряжей. Молодые покупали друг другу букеты у лавочника на набережной, возле флагштоков. Редко, меланхолично морщиня пенное покрывало, проплывали вдали ледоколы, и Марс каждое утро видел женщину с измороси оливковых листьев следящей за ними, будто… она чего-то ждала. Или кого-то? Это стало его ритуалом — наблюдение за наблюдателем. Незнакомка появлялась только вместе с лайнерами, катерами, баржами, контейнеровозами и исчезала с ними же в тишине, саднящей йодом. В свободное на работе время Марс прогуливался до нижних этажей, где всегда было благостно, мирно, несмотря на многолюдность, изучал витрину продуктового, мысленно примерял винтажные блузы, а Мейсон всё читал «Лишь краткий миг земной мы все прекрасны» Оушена Вуонга и смотрел на набережную с общего балкона, если же сигареты заканчивались. Радужный обруч над прибоем красил внешние стены в комбинаторику льдисто-голубого и карамель. Марс спрогнозировал, что послания алеутских волн побудят Мейсона бросить курение, и тот долго молчал, поправляя рукав флиски, на которой расстелились веранды с тыквами под шляпами ведьм, а затем повернулся и не повёлся: «Если бы ты знал, как устроен ход моих мыслей, то не говорил бы так». В общем, у Марса появилась своего рода специальная миссия: узнать, как устроен ход мыслей Мейсона. Некоторые свои смены, пока график стабилизировался, Марианна частично отдавала Марсу, и так он, жертвуя выходными, познакомился с другим членом коллектива — Равхеседом, потомком переселенцев из Палестины, которого все звали Равви: стрижка милитари, заученные наизусть цитаты из Кафки, вечно холодный нос, хоум-мейд супы и компоты на всех коллег да коллекция безникотиновых одноразок в кожаной сумке-слинге. Ремонт и покраска лодок, активное участие в жизни местных сообществ, вроде собраний клуба поклонников творчества Салли Руни по субботам, отнимали у него много времени вне работы; его честолюбивым намерением было стать морским пехотинцем. Когда выдавалась свободная минутка, он ремиксил музыку Этель Кейн на домашних микшере и контроллере, раз или два в месяц помогал на обедах для бедных при церкви. Он любил фильмы, похожие на «Полное затмение», и собирал макулатуру вроде справочников и энциклопедий. Дома (целлюлоза, люффа, сизалевые мешочки, щётки, хозяйственное мыло), чтобы закрыть редкие часы досуга аддитивным фоном, Марс включал чудаковато-длинные и детально разработанные видео-эссе на Ютубе на различные нишевые темы, о которых изредка кто разговаривает. В районе мало кто выключал на ночь крыльцевой свет. Его удивляло то, что плакать почти не хотелось. Ни кричать от боли, ни царапать руки. Но к распаковке коробок он так и не сумел приступиться. В начале второй недели притащил на работу плед из велсофта цвета кефира, похожий на слёзы белых медведей, их пухлую шершавую шкуру, и поставил гипсовую бульонницу с рисунком пастушьей сумки на общую полку. — Ты ж и так тёплый, как грелка, куда плед? — смеялся Равви, помедлил нарочно, поправляя недра тканевой Арктики на его плечах и всматриваясь так внимательно, что Марсу стало щекотно от любопытства. Вскоре пополнилась полка и цветными коробками чая, и мёдом всех вкусов, и баночками с лавандой и мятой, и упаковкою тростникового сахара. А когда Марс увидел, что Равви пользуется пластиковыми приборами, притащил ему целый набор столового серебра. Иногда к ним захаживала Ева из студии йоги и в обнимку с обогревателем слушала рассказ за рассказом Мейсона о том, как во время работы над третьим студийником Arctic Monkeys у Алекса Тёрнера украли тетрадь с текстами песен, но часть утраченной лирики удалось восстановить по памяти; или о том, как Боуи, боявшийся самолётов, в семьдесят третьем катался в советском плацкарте по Транссибирской магистрали; или как в нулевых сам маленький Маверик переписывал у соседа диски Мадонны себе на кассету; или что когда Джефф Бакли по трагической случайности утонул в реке в штате Теннесси, ему было всего тридцать лет. Светлое, тускловато-жёлтое, смоченное лазуритом поле, где разводили и готовили к гонкам на упряжках собак, Ева нарекала «клеверным пастбищем», а текстурный, светлый берег с нежной, как плёночка от молока, ровной структурой моря — «китовьем». Марс пересекался с нею в коридоре возле окна, направленного к цепочке острозубых скал. Она выяснила, что ему нравится матча, и звала в чайную на обеденных перерывах. У неё была вязаная шапка с выступами кошачьих ушей, колечко вереска фальшивило вокруг зрачков и патчи Хэллоу Китти от прыщей рисовали под веками сигнальную ленту в красно-белую полосу. Появилась у Марса и любимая обязанность. Составление плейлиста как особое подразделение утончённых искусств обладало сакральным свойством: серьёзность, с которой он интегрировал чужую поэзию в пространство вокруг себя в определённых последовательности и концепте, и отборочная, маниакальная тщательность напоминали священнодействие. Его музыкальный концентрат включал в себя по большей части маленьких инди-исполнителей, сыроватые мелодии, откалиброванные маслянистыми голосами-лощинами, ночные кошмары, автокатастрофы, помехи на радио, шептание, плёночный, неотредактированный объёмный звук. Равви ставил гостям альбомы, что никогда не зазвучат в чартах; гипнагогический поп, квантовый нойз, духовный техно, там недалеко и до астрального рэпа с эмбиентами Ямаоки и их гуденим электростанций и приборов. Мейсон включал суматошливую, неслаженную эклектику и делал это с абсолютной самоотдачей, будто крутил качели. Чаще всего в «Архиве» застывали сливовые массы «Home is such a lonely place» от Blink 182, и Мейсон твердил, что каждый, кто найдёт эту балладу до ужасного отшлифованной, будет прав. Вопросы… вопросы приходили в обмякающих снежных свёртках на горах в гало, в озябших морскою мокрядью позвонках, в кипятке в облупившейся ванне по вечерам, в ботинках, пропитанных голубо-розовым песком, в весе прибрежного воздуха на коже. Каждое утро Марс проезжал мимо заколоченной витрины «Сладкого дворика», в котором, однажды упоминала Джемма, помимо конфет из местных ягод и лакомств с морской солью продавали лучший горячий шоколад в штате. Осадок января, подрумяненный и непривычно сухой, заглядывал в широкие стёкла автобуса отяжелевшими налипшим мороженым ветвями — на некоторых из них по неведомым ему причинам были повязаны парчовые ленточки: бантиком. Во рту бурлило терпковатым вкусом матчи. Это была первая в его жизни, настоящая работа. И он всё чаще заставал Равви высматривающим нечто далеко-далеко на востоке, в той стороне, куда смотрела женщина с берега. Потом тот включал Google Maps и вводил в строку поиска адрес своего старого дома, где, в Кливленде, осталась вся его еврейская семья. «Моя матушка потеряла свою идентичность и считает себя американкой, хотя её мать говорила на арабском. Сильная вера была единственной вещью, которую мы привезли с Ближнего Востока на континент. Больше — ничегошеньки». Он показал Марсу пузырящиеся солнцем фотографии Бичвуда, сделанные тринадцать лет назад, на нагревающемся смартфоне. «Где-то на гугл-картах я всё ещё первоклассник, возвращаюсь домой из школы, вот, мимо гаража, тут папа держал свои две машины». От него пахло сублимацией семейной трагедии и писчей бумагой. Он поглядывал, вдёргиваясь в реальность, на дремучий, заснеженный, неприступный Чугач как на обетованную землю. Не в силах поддержать беседу, Марс глупо улыбался. Он всё ожидал, что кто-нибудь ответит на его вопросы. Но Аврора молчала. ♪ Наступил февраль, первое число, знойное субботнее утро, лишь морозец запер постояльцев по домам дожидаться потепления. Опустели дымчатые, миниатюрные чашечки улочек, выцвела под блеском площадь даунтауна, ателье, копицентр в слоисто-бежевых баннерах, оснеженных позолотою пудры — и скоро, точно рождественский шарик, стала, прозрачная, сотрясаться под струями отопительного дыма клубочками снега. Низовья лип облепились раскидистым позёмком, как ноги школьниц гетрами. Пресыщенный паром кофеен спуск вёл Марса к синим льдам моря, меж частными землями в шапках-ушанках и фарфором проводов, облитым солнцем. Над китовьем розоватость переходила в бездонно-непоколебимый, абиссальный голубой цвет, где ещё мерцали не пропавшие с ночи звёздочки. Нежно, спокойно было в «Архиве» среди пастели пятнистых стеллажей и мягко возле кактусов и суккулентов, выставленных на стопках классической музыки в конце зала. Мейсон, увлёкшись инвентаризацией, сквозя с чашкой в руках средь дыр войлока, маневрировал по торговому залу враскачку, и космы бликов нагонялись на лоснящуюся его широкую спину, которую он укрыл пледом (видимо, Марс задал тенденцию), раскрашенным под розовую геральдику. На Марсе (опрометчиво и импульсивно) был и не сильно спасал от холода джемпер из сестринского неисчерпаемого гардероба; пушистый, голубой, весь в призраках: с хэллоуинскими тыквами Мейсона сочетался бы восхитительно. Мозгло, но свежо пахло сквозь нагенерированное тепло, очистители, расплесканную бытовую химию и эфирное масло календулы прошлогодним, горьким сосновым валежником. Они перебрасывались фразами раз в несколько часов, как по расписанию, он и Мейсон. Из утренней спячки порт с набережной под окном всплыли пригретыми, засыпанными базиликом и латуком и немного затихшими, присмиревшими, были похожи на пласты меламиновых губок. Вопреки прогнозам, на ветрогенераторы далеко-далеко в океане начало сеять крупными кусками снега. К позднему обеду — Марс заработался описью пластинок — уж брюшками синиц вздулись за жалюзи маленькие бергамотовые тучки. Мейсон нашёлся в кофтах и покрывалах в служебке, вместе с поскрипывающими, как суставы, свёртками турецких кофейных зёрен, в которые он был вписан, с керамической супницей и бульоном, кусочком торта «мята-миндаль» и распухшим красноватым носом. Он сидел на ветоши-салфетке на подоконнике и закрывал собою застывшую дресву террасы. Курил в форточку. Многозадачный. Переливы камерного акустического разнотравья (разумеется, Адрианны Ленкер), оставленные в зале, приглашали к чаепитию тишь, высокогорную, проращивающую полынь из стульев. — Видел луну? — спросил Марс первым делом, боясь довериться мелодии, но проникаясь ею. — Сожалею, но метель твою луну уже проглотила, — задумчиво ответил Мейсон и пустил дым кверху — к грозовым ячейкам — колечком, постукивая ногтём по сигарете. — Это хорошо, — вскинул подбородок Марс и плечо. — Небольшая метель не помешает после таких тёплых сухих деньков. Мейсон глянул на него сбоку и хмыкнул. — Небольшая?.. Лицо его воспроизводило лунный рельеф из кратеров оспин и вросших волосков небрежно сбритой щетины, а глаза повторяли смолевые пятна, какие бывают после длительного надзора за солнцем; Марс проморгался — и всё прошло, и морозец, проникший через окно, остудил виски, обожжённые зачатком мигрени. Он забрался на подоконник рядом и спросил: — Ты куришь только обычные сигареты? — невольно вдыхая токсин вперемешку с ядом посаженной в растянувшиеся секунды бури. — Ага. Мне эти сатанинские аэрозоли, которыми пользуется Равви, доверия не внушают, — Мейсон затряс головою, затряслась душица, примотанная к карнизу. — Я самокрутки сам делаю. Кручу обычно чистый табак, без примесей. Иногда только заходит вкус персика или ванили. Иногда у меня появляется… как бы… боязнь… страх смерти, — подобрал он после паузы слово, — и я бросаю на несколько дней. — Но совсем бросить не можешь? — Марс любопытсвовал невинно и тут же сообразил, каким глупым и некорректным мог прозвучать. Мейсон выдохнул дым безмятежно, слегка озадаченно, почему-то, одряхлевший пылью свет лёг поверх его верхней, иззябшей губы. — Это дело генетики. Я имею в виду, это вопрос «гена зависимости». Мой дядя использовал никотиновые пластыри, когда бросал курить в первый раз, — остановка в полсекунды, горсть никотина в горле, и его тон увлажнился прохладой. — Потом попал на барабаны в местный развлекательный центр и перешёл на жвачки. — Не помогло? Мейсон скромно засверкал, посмотрел на свои ногти. — Пару лет назад на Пасху он закончил жизнь как настоящая рок-звезда. — В смысле? — В смысле спился к пятидесяти годам. Марс понимающе улыбался, разгребая обогреватель. Иногда в средней школе ему приходилось есть свои ланчи, заперевшись в кабинке туалета, так что он был рад постоянной компании на обеде. Мейсон пережёвывал послевкусие сигарет, забрасывал в себя непомерные порции, иногда отхлёбывал разогретый бульон, в перерывах между повествуя: — Его сравнивали постоянно с Либецайтом, это барабанщик Can. Он говорил: «Музыка — это дело Бога или машины». Ну, и соответствовал этому полностью. Они записывали свои импровизации на двухдорожечный магнитофон, а потом басист, который был также и звукотехником, резал плёнку на части и склеивал из них готовые песни. Вот так это было раньше. И он сильно, волнительно разговорился. И выяснилось, что он избегал продюсерских договоров, хотя имел за плечами необходимые практику и теорию, не верил во вдохновение и творческие кризисы, перепевал «Memphis, Tennessee» Чака Берри на каждом семейном застолье в детстве. Он поведал Марсу о призрачном аккорде на пластинках — частичке записи, которая звучит до тех пор, пока игла от неё не оторвётся. «Это называется стопорной канавкой, потом покажу как-нибудь». Рассказал он, размашисто и фасонисто, и о том, как заработал себе ПТСР, подрабатывая модератором на Ютубе в семнадцатом году; разоткровенничался, что посещал потом занятия EMDR-терапии дважды в неделю. Переключился, в конце концов, из пледа формируя капюшон в целях избежать излучения стужи, на личность Равви: священность Торы, воспоминания о предках на Вавилонских каналах, которые оплакивали родину и тосковали по дому… Не всем нам дано, подумал вслух Мейсон, вырасти и стать крутыми чуваками с Уолл-стрит. Не всем нам дано, с внезапной интенсивностью проповедовал он, превратиться в высокопоставленных образованных белых мужчин с властью достаточной, чтобы решить половину мировых проблем — и всё равно никогда этого не сделать. Эмиграция, документооборот, история, путешествия, переезды, вера, границы, карты. Эмиграция сделалась в значительной мере самим Равхеседом, которого мы знаем. А Аляска, сказал он, её респирация тундры, её антарктическая одышка, пасторальный размах хребтов планеты никогда не оставит тебя, дыхнув однажды. Про ледники, долгие зимы, нефть, золото, газ, сплавы по синим мутным рекам, полярные дни и ночи, доисторические холмы, травянистые равнины, ущелья, окутанные зеленистою гибелью, злачные привольные луга, шеренги звенящих лесов и балки хронически тёмных листьев, долины и водопады знают все. Но те, кто здесь остаются, любят Аляску не за это. — И вы все здесь неместные? — наступил черёд Марса удивляться. — Все из «Архива»? — Именно так, — подтвердил Мейсон, посмеиваясь. Правда, видимо, вдаваться в подробности ему не хотелось. — Вот оно как, — миролюбиво заключил Марс. Больше о том не заговаривали. — А где ты похоронил Шву? — Что? — Мейсон дёрнул плюшевый оплот. — Ничего, извини. Слушай, а что она ставила? Мейсон молчал. — Ну, когда работала тут, — от нервов Марс стал мотать ногами. — Какие пластинки ставила она? Мейсон округлил расплавленные глаза с задержкой. Спрыгнул, войдя в сговор с пургою, на сонмище снудов и митенок, вздыбил пылинки нечитанных букв, уничтожил окурок в пепельнице-подсвечнике, приподнял голову и сощурился — не то от скользнувшего в ямку за переносицей лучика бури, не то от своей одобрительной ухмылки. Изумлённый, но не испуганный, скорее заинтригованный, чем сбитый с толку обхождением барьера светского разговора. — Это ты скажи мне. Что она любила слушать? Что она любила? Мысль хотела угодить сознанию. Вопросы пробирались в бодрствующий рассудок, тревожа мозжечок, переднюю спайку, гипофиз, извилины, пока заметало детские площадки, сжирало кофейни с автомойками, да спасал разве что теплящийся — искоса — взгляд, с удерживающим прищуром, поэтому неуклонно вопросы вырабатывали, пускай и подставные, ответы. Марс прикрыл веки и стал забираться внутрь своей головы. В спальне, которую они делили с Джеммой, был приглушён матовый свет с гималайской солевой лампы: снаружи бушевала чудовищнейшая метель одиннадцатого или двенадцатого года, так что они свернулись калачиками на односпальной кровати Джеммы, засыпанной карточками UNO. У неё был плеер для CD-дисков, подаренный родителями на Рождество, она держала его на своём квадратном текстурном столике, который Марс украсил наклейками с футболистами. «Ты знаешь, что будет, если ночью убежать в лес?» — Джемма не улыбалась; она скалилась, бросая вызов и зная, что одержит верх ещё до того, как начнёт что-либо спрашивать, допытывать. «Некоторые дети так делают. И их никогда не находят». Марс не спускал глаз с перетасовки карт в её руках, теплотворно доверчивый, убеждённый, что сестра находится на победной полосе только посредством хитроумного, хитросплетённого обмана. Маленькой Джемме нравилось слово «Apollo», узоры на ракетах, шоколад из Греции, европейские города на магнитах. А взрослой ей приглянулся «Кошачий суп» Нэкодзиру и некролог, в котором она лаймовым маркером выделяла определённые цитаты. То, что в гроб можно положить с собою диск и записи концертов Аphex Twin, по какой-то причине — как концепция похорон под музыку в общем — вдохновляло её. В тринадцать она отчаянно хотела исключить из собственной жизни вихри фальши, лицемерие, несправедливость, неизвестность. И вот она получила двоих взрослых мужчин, довольно халтурно рассуждающих о том, какую музыку она любила больше остального на свете. Рубиновая спальня была как морозильная камера. Измотанный мозг жульничал, склеивая и раскрепляя образы девочек в кружевных платьях-стрекозках, что, вооружившись рюкзачками из искусственного меха, уходят в лесные чащи. Марс не спросил, что происходило с ними потом, не спросил, а их вытаскивают по кусочкам из болот, а они выбираются с другой стороны, а они взрослеют, не спросил, Джемма, почему эти мысли смущают и так пугают меня? Не спросил, он только помнил, что из плеера доносился любимый Джеммой того возраста альбом Стиви Никс. Наверное, подумал он, его личность сформировали ночные метели-метлушки, блюдомые из худо отапливаемой коробочки спальни, и выкарабкался из воспоминания со спастическим затруднённым пульсом, тоскующим по подлинному морю, по Клэм-Галч, оставшемуся где-то в юго-западных далях, но в какой-то ничтожной части присутствующему здесь, — и замер: Мейсон, не моргая, колдуя над обогревателем, зорко, чуть сурово, но добросовестно разглядывал его глаза, склеры, белки, радужки… И вдруг альпийский ландшафт в отражении сдвинулся, и лавина сошла, увлекла за собою валуны, несколько пихт, в фундаменте сдвинула хижины, затянула за собою снежные рулоны в пропасть из диссимиляции и фантомов, будто горсть земли, кинутая в ядерный реактор могилы. Марс взглянул на ветряки, какие можно было распознать при снежном вихре — сосудистые белые палочки, на чёрную, густую зелень елей в уязвлённом палисаднике вокруг Авроры, на мертвеющие сизые насты города, на окисленные полозья холмов… Сглотнул. И неспеша продиктовал: — Aphex Twin, Ambient works, 1994. Второй выпуск, первый CD, — с деланным, бодрым равнодушием. Мейсон заглушил вдох, ползучий горячим морозом, и как-то вольно перевёл дыхание, раскрывая рот, поднимая грудь и плечи. Выбрался из-под пледа, растянул кофту, мягко придавливая линолеум, подкрался к двери под кинематографическим семидюймовым «Вереском» — и был таков: ноги понесли его к стенду. Марс подорвался за ним — они столкнулись на периферии. Волосы Марса наэлектризовали чужие скулы, а потом оторвались, и воздух комнаты, закипающая вода опалила обоих колотуном, и потянуло сапфирным, нетронутым морем и мандаринами, рыжими, как пушистая кварцевая грива зимы, бьющей в стекло; и Марс увидел, что Мейсон держит в руках пластинку Aphex Twin, о которой они только что говорили. — Ты чего такой тёплый, как печка? — зачем-то пробормотал Мейсон, готовый лечь рядом с зонтиками в служебке и разрыдаться, судя по растёртым векам, но Марс слукавил, сделал вид, что не чует недоброго. — Мама так и называет меня — печкой, — уравновесил он радушным шёпотом. — Работаю за все теплостанции Штатов. Обращайся. Мейсон тронул его предплечье и провёл вниз по рукаву джемминого джемпера. Случайно, значит, инстинктивно. За окном похищенное призраками небо пыталось стереть город прочь. Догорала первая февральская заря далёко позади Авроры. «Архив» погрузился в тягучий, разряженный эмбиент, щипавшие позиции, пламенность, запах лимонного дезинфицирующего геля, и исчез. Непутёвый бриз-привидение пролетел сквозь оконные щели, пока они слушали одну и ту же композицию на повторе. Они сидели на полу, прижатые музыкой к похолодевшим стенам: Мейсон — под кассовой стойкой, повлажневшую кожу подставляя испаринам, льдистым скобам ветра, Марс — у самой двери в служебку, охранный пёс. Белые кудлатые корки треков разлетались прохладою по загривку. Под чужим розовым пледом, напоминавшим поверхность Глизе 581 c, виднелась вороная кофта в ромашках. Марс смотрел в этот ломтик, в разрез серебрящихся, жаждой пропитанных (пронзённых насквозь) чёрточек чуть выше, и старался сдержать слёзы от благодарной улыбки, посвящённой его минеральным, задиристым, хромосферным, в общем, совсем сестринским глазам. Вдруг, как помехами, перебоем плёнки, треском на виниловой поверхности, как радиоволной метаясь с вопля на дезинфицирующий — тревожный — скрежет, вбежала в магазин Ева; она звала на помощь; а в руках у неё был пуховой спёкшийся грачонок. Марс подскочил и стал метаться в панике меж стойками. Тут же в груди лопнула колбочка с жидким азотом, и тело наливалось изжаленными звёздочками-кровянками холода. Мейсон же продолжал сидеть, сложив колени к груди, голову откинув на стену. Созвучием с хлористыми ресницами переблёскивались бусинки с талисманов и ладанок над порогом. Он дождался окончания трека, финальной ноты — и только после этого разлепил глаза и медленно, будто не вникая, поднялся. — Маверик, помощь твоя нужна, — лепетала Ева, едва не плача, стоявшая в дверном проёме, разрезанная прямым углом тени. — Ну что такое? — Мейсон отключил проигрыватель, бросил непонятный, злой взгляд на птичку у неё под грудью: в ромашковой кофте, полинялой по лацканам, он имел вид умилительный, явно рассерженный, но в низком его голосе была уверенность, что-то скрывалось и пряталось. — Я не специалист по птицам, Форд. — Но ты работал в приюте! — В кошачьем приюте, Форд. Была бы тут Джейн — та хотя бы орнитолог, хоть и без опыта. Что случилось-то конкретно? Ева двинулась и, словно младенца, уложила грачонка на прилавке, и только тогда тот стал пищать. Непросохший писк кусочком льда прошёлся у Марса вдоль позвоночника. Чёрный, как трюфель, изодранный комочек вертел клювом, будто размякшим и сбитым маятником, мигал замученными глазками, прижимал одно, вымокшее уже, крылышко к тельцу, а второе топорощил в сторону — оно было иллюзорно отсечено от взъерошенных перьев. Маленький, даже крошечный, птенец ещё, беспомощный, — и бездомный. Марс подкрался поближе, держась у Евы за спиною, и увидел в мигающих жижицах сморщенную надежду на то, что трое гигантов, нависших над ним, будут милосердны. Часть пёрышков скрутилась у него в пористые трубочки шерсти, обнажая кровожадный оскал боли, шкурка в ряде мест порвалась, повиснув клочьями и ими, квёлыми, прикрыв изуродованное мясное месиво, всё в древесных узлах-чешуйках и ковре сухих игл. Марс понял, что это всё. Его критическое мышление слегло в кому. Шок прорвался пилющими по глотке всхлипываниями, оставалось надеяться, что никто не заметил либо значения не придал. — Вот, — раскатала Ева на языке привкус отчаяния. — Крыло поломала, к нам в студию залетела, что делать не знаем. Давай, Маверик. Сделай что-нибудь. Но Мейсон остался стоять, слегка качнувшись, раздражение зажимая в пространствах между зубами, выдавил: — «Что-нибудь». Около получаса зал оставался филиалом ада. Марс топтался за плечами Евы, чувствуя кристаллизирующееся напряжение нехваткой воздуха, он не мог нормально соображать, вставал на цыпочки, его захлёстывало паникой и оледенением, он смотрел только на Мейсона, на шершавые расхлябанные дюны у него на тыле ладоней, лишь бы улизнуть от наступавшей на пятки, бритой, кровавой громадины страдания. Грачонок, прихрамывая, дрожал, он трясся и трясся и, видно, от дичайшего ужаса не стал даже предпринимать попыток бегства, когда Мейсон тронул его — сначала за холку, пружиня по косточкам, затем, ведя кончиками пальцев, подхватил недра промокшего багровою слизью крыла, приподнял его и, повернув на внутреннюю сторону, стал осматривать рану; мелкий неровный порез прослеживал перепаханные кратерами проколов дорогу. Скорее всего, грачонок упал на колышки забора, в дыры которого были вдавлены какао-банки, скреплённые шприцами. Марс видел такие по городу. Мейсон скомандовал Еве подать ему антисептик, перекись водорода, пачку марлевых салфеток, ножницы и противомикробную мазь; мази у Евы не нашлось, а вместо марли она принесла тубус ватных дисков из студии. К тому времени, как Мейсон промазал рану перекисью, кто-то из подружек Евы отыскал и донёс крем от воспалений, а потерянное при болючем осмотре доверие Мейсону удалось наверстать облегчением боли от чудодейственных лекарств и его не менее чудодейственных, твёрдых в своих жестах рук. Вместо птенца дрожал в помещении только Марс, как пьяный под влиянием оперевшихся пред ним мучительных образов и непрерывного, оглушающего писка: его особенно поразили выплюнутые плотью канатики сухожилий, он боялся и слово сказать, боялся нарушить это чародейство исцеления, но то и дело, одеревенело передёргивая плечами, думал о боли. Подушечки пальцев медленно немели, пока он не додумался вцепиться ими в рубашку Евы. Грачонок перестал верещать и лишь время от времени попискивал, а Мейсон был спокоен, как врач. Он взял крыло в ладонь и аккуратно срезал часть перьев. Не нервничал. Объяснил, что это маховые перья и убираются они для облегчения веса крыла. — Всё в порядке, — Ева медленно опустила рукав своей рубашки, чтобы Марс отцепился от неё, и вздохнула, отворачиваясь, её голос, строгость и рафинированное снисхождение остались висеть в хлорамфениколе, как лески забора. Обеспокоенная тем, что Мейсон творит добро голыми руками, она напомнила про антисептик и сама вылила чуть ли не половину баночки ему на линии жизни и сгибы фаланг. Мейсон приступил к прощупыванию крыла: уцепил перелом, выпрямился, ещё раз опрыскал руки, отщёлкнул: — Сейчас я совмещу переломанные кости и жёстко зафиксирую крыло к тушке, — интонацией, не отличимой от той, с которою дежурно желал уходящим хорошего вечера. — Кормить перепелиными яйцами, проверять перевязку. В идеале через месяц всё должно будет зажить. Но я бы, Форд, советовал тебе всё-таки обратиться в клинику. Перелом вроде как не сложный, — прибавил он, уже отпустив грачонка, спрятав улыбку, быстро, будто в смятении. — Шанс на выпуск есть. Но, повторяюсь, я не спец. Тут он притащил свой рюкзак и выудил из него блок аптечки, а из неё вытянул рулетку хирургического бинта. Он зафиксировал сломанное крыло к хвосту птенца лентой на четыре или даже пять оборотов, но грачонок подхватил край клювиком и попытался её снять. Бинты туго и бережно, так любовно оборачивали ранку слой за слоем — так действительно пеленают младенцев, подумалось Марсу. И тут он почему-то вспомнил Джемму в их детской пустой, тёмной комнате в окружении вырванных игрушечных глазиков, состриженных по верхам бегоний и из шифоньеров торчащих лезвий, и в стенах «Архива» стали прорастать секиры и сабли, и стеллажи покрылись ожогами гималайской лампы, и скрипучий кассовый аппарат согнулся покрытым мерлушкою холмом. Маленькая, но бесконечно взрослая Джемма пропадала в доме и потом возвращалась спустя бесконечность разбитых Кассиопей и вспышек сверхновых, ежесекундно парализующих сверхъярких, Марс выпивал снотворное у неё из рук — и виновато опускал взгляд, бродил нерешительно им по деревяшкам, залитым цигейками, овчиною и смертью, не осмеливался поднять. Вечерняя прохлада, принесённая оттуда, где синели горы, разлеталась от бинтов и лейкопластырей, брызгала на макушки бактерицидом, ворочалась в ногах, как фантом мамы-грачихи, заставляла оступаться. Смотря на безмятежного, сфокусированного Мейсона, Марсу вспомнился запах, который, как ему показалось, он ни с чем не спутает: сигаретный дым — дымок из охотничьего ружья, горьковатый «маскулиный» одеколон, покалеченный вереском; мейсонов голос был томным и накалённым, как у отца моментами. Только закончились силы на поддержание напряжения в мышцах, разинутая пасть физического страдания сделалась обесцвеченной и от знакомого бурлящего дискомфорта приятной: в попытке успокоиться он не приобнял себя, а впился ногтями в запястья — чтобы было отрезвляюще и чтобы было больно, чтобы прогрызть трусость, чтобы эмпатия исчерпалась, только никуда не делась со спины дорожка тающего льда, просто запнулась о поясницу. Мейсон спрыснул руки и потянулся в карман, за которым всегда хранил сигареты, ничего не нашарил и, смутившись, отдалился к проигрывателю. — Хорошо, что залетела она к вам, — проговорил он, слишком мимолётно разобравшись на эмоцию, которую, посеревшую, не удалось раскусить. У него вспотел лоб от взвинченности, капельки катились по вискам под волосами, такого же цвета, как подшёрсток грачонка. — Джейн однажды увидела на дороге подбитого голубя. Не под колёсами, ещё живого. Она побежала в ближайшую пекарню за перчатками — это заняло около минуты. Ровно в тот момент, когда она вернулась, машина переехала ему горло. И потом ещё штуки три, — замялся, выдохнул шумно, закрыв глаза. — Следом. На чуть запачканных кровью кистях поштучно распускались вербены. Ева всматривалась в его ледяное, лунное при тусклом сиянии пурги лицо, и было совершенно неясно, что пыталась высмотреть. — Собственно, поэтому она никогда не будет работать по специальности. — Мне жаль, Маверик, — Ева порядочно отвела взгляд, проморгалась — немного нарочно, конечно. — Ненавижу эти слова, но тут они удобоваримыми. Почему люди не могут просто смотреть под свои чёртовы колёса… — Он так хотел жить, — под глазами-крестиками Мейсона простёрлись уже глубоко чёрные тени. — Он только пытался выбраться с середины трассы. Их много таких. И не только птиц. Колотящийся Марс, будто снова был в своей красно-бурой детской спальне, забывая дышать и глотать слюну, стоял, прикованный ужасом к грачонку на столе. И Ева сказала: — Я буду помнить о каждом из них, — но уходить, казалось, не собиралась, зернисто прикрытая полусумраком зала, с никелем на ресницах. — Так значит, ты не спец, Маверик, — вдруг прошуршала она, отходя от предобморочной прострации и возвращаясь к состоянию кусачей крапивы. — Ты ненормальный просто! Откуда у тебя эти знания? Мейсон, перекрестив руки, хмыкнул: — Ты права, Форд. Я не просто ненормальный, я грёбаный псих! — в интонации — то ли самоубеждение, то ли умело скрытое беспокойство, и совершенно точно напоказ высунутый в подначке язык. — Вся моя семья увлечена медициной, если ты забыла. — Сумасшедший! — припечатала Ева, обхватывая себя руками. — Безумец! — тот растянул улыбку ещё шире, с фанатичной умелостью. — Чокнутый! — Безрассудный! — Кто такая Джейн? — не сдержался Марс. Ева и Мейсон переглянулись симметрично — сразу же случайно погасли, с обоих слетел хлопчатый сонм снежинок, пробивавшийся через стеклопакеты. Марс слегка переволновался от собственного неравнодушия, вроде, даже моргание прекратил, лишь бы не спугнуть готовящегося завета-откровения, да только Мейсон глянул на него сверху вниз без выражения, с какою-то суровостью, влекомой ртутно-жёлтым свечением; выходило пугающе, и Марс, сглотнув, приумолк. — Да так, — заговорила Ева вместо, — знакомая наша. Ладно, — она повернулась к Мейсону: в тоне осел свинец, — спасибо большое, Маверик. Я отнесу его под наши окна, в валежник. Попрошу ребят понаблюдать. Мелкого откачай сладкими блинами и вашим травяным чаем. Она унесла грачонка, переполох, полные глаза искр-комет и астероиды с межреснички; вся расплывчатая и оттого несносная тревога разрешилась без какой-либо конкретики. Она была грустной также потому, что у неё осталось два процента на Айфоне и пришлось расстаться с соцсетями как минимум до возвращения домой, грачонок тут был не при чём. Под порыжевшими плафонами стали различимы контуры консолей с квадратными картонками, тумбочки с кассетами, свечками, щёточками, градиентными коллекционными стаканами, прожжëнные клеëнки, подушки в формах планет. Возвратившись к работе, Марс всё делал как-то невпопад. Нервировал своим присутствием возле шкафов и этажёрок загипнотизированного папкой с документами, сцеплёнными скрепкой-сердцем, Мейсона, что перекладывал одно издание на другое, словно библиотекарь; без толку тёр полы неизлечимо грязным мопом, взялся за намывание стёкол в дверях, протёр все поверхности нужные и ненужные; хватался он за преждевременные, следующей смены дела, чтобы отвлечься от неладных мыслей о грачонке, о детской спальне, о руках Мейсона, о таинственной Джейн Доу, но не сработало. На улице было замечательно, потому что всю сетку чистоплотных проспектиков с павильончиками замело к чертям метелью, и Марс врезался в гвалт вечера и получил по щекам хлёстким сухим снегом, и по душе ему нашлась погода: стоял флёр фотонного загрязнения и поздних, бревенчатых сумерек такого уровня, что можно было вытянуть заиндевевшую ладонь и ощутить его, а рядом с автобусной остановкой росли молодые пихты, совершенно очаровательно ароматные ночью, и пара ссутулившихся незнакомцев пускала струйки никотина в электрические экспозиции. Резкий северный ветер дул с моря, свистел и бесновался среди сучьев лип. Кровавый эллипс Луны, пожирневший, вырвался из кружева волчьего меха и усыпил неоновые вывески заведений для взрослых, сугробы размером с судна и яхты заковали в себе авеню шубкой, от которой разило заварным сметанным кремом. Медленно, с натугою автобус совершал извилистый дефиле между оврагами, полными освещения, и прожорливой тьмою-беспризорницей. Асфальт трещал, словно пряник. Марс пересчитывал за окнами все пустые пространства и все здания, которые Джемма видела, возвращаясь после смены. Над сокровищницею закрытых журнальных киосков, третьеразрядных полуподвальных баров, ломбардов и стриптиз-клубов пласт за пластом нарастал лёд. За крышей «Сладкого дворика», зажатый между Аляскинской железной дорогой и малореспектабельными отелями на пятой авеню, плодоносил район красных фонарей, сейчас полупустой и слабозаселённый. Вывеска на пилоне, выступающая из-за тополей, словно какой-то одинокий пророк, рекламировала единственный в нейбохуде «Бургер Кинг». В разноголосом рёве ветров мешались мысли, он подумал, что грачонок будет питаться топляком от сплава древесины, лишь бы не касаться чужого мяса. Ему хотелось обниматься. Зарыться в чью-нибудь куртку и клюнуть в ключицу. Резцы изолированности задвигались под ложечкой, муштруя буксирный трос покоя и восторга. Девятибалльная стужа смела с улиц людей, шарфы и неудобные шапки ухнули в беззубых ртах подворотен и потухли перевязи — так, наверное, и исчезают дети, подумалось Марсу. Оплывшая стужа немного, совсем малость — пугала. «Вот и правильно; пусть лучше меня боятся», — Джемма сказала эту фразу, когда впервые защитила Марса от десятилетних обидчиков, затолкавших его рюкзак в унитаз в мальчишеском туалете. «Как говорит папа, я одним молчанием могу соперника уложить, что бояться будут и по шконкам прятаться. Со мной лучше не бодаться — рога пообломаю». Она читала Дугласа Адамса, Мичио Каку, Хокинга, ещё пока училась в школе. Марс размышлял снова и снова, пока не втянулся в деформированную лицом сестры воронку ассоциативных, хрустких от мороза связей. Россыпь жвачек «Турбо», тетради с химическими формулами, фальшивое удостоверение личности, медиа про медицину, «Твин Пикс», одиночество, ботинки для скалолазания. Джемма особенно любила ту сцену с глухим агентом ФБР и официанткой. Она кормила его снотворным, как яблоками, похожая на чревовещателя на ниточках, потому что во снах Марс горько плакал. «Им стоило бы изобрести место, которому мы принадлежим». В тот вечер он пришёл домой и разобрал все коробки с переезда. Заглянул в каждую полку каждого комода, серванта, трюмо. Нервозность не покидала конечности, сквозняком трепала и качала шторки, жёваной простыней теребила колени, перебегала перемигиванием заскучавших светофоров по потолку, и где-то в сердце копошились призраки маленьких девочек, которым не посчастливилось убежать в фосфоресцирующий алеутский лес. Он наткнулся на ежедневник Джеммы, в котором делались записи по работе — к сожалению, только первую пару месяцев по приезде, то бишь более двух лет назад. Он нашёл на одной из страниц значок проигрывателя и название песни, о которой никогда не слышал — «痛くて泣く». На последней же, на обороте, повернув блокнот вверх тормашками, был выписан адрес. Марс вбил его в Google Maps и добавил выпавшее на экран зданьице в избранное. Стараясь не обращать внимание на невыразимое, в чём-то жалкое чувство тоски, направился на второй этаж, увалился на матрас, выплакаться, чтобы уснуть, чтобы проспаться, чтобы забыться; однако на повороте к лестнице померещился невесомый стук в дверь — и судорогой откликнулся в припухлой грудной клети. Марс подавился воздухом, едва не выронил телефон. Фонарик, ведущий его, погас на мгновение, но тут же включился. Марс стоял в неприручаемой темноте, подрагивая. Стук в дверь повторился. Упругий, скребущий, будто стучали кончиками пальцев, даже ногтей, щёлочки по контурам двери впускали влажную морось в дом. На слабых ногах Марс дополз наверх и заперся в спальне, он точно рухнул бы, если бы не опёрся о дверь. Засыпая на полу, смотрел в лицо своей пропавшей сестры на потолке и беззвучно, одними губами шептал её спасительное имя. Потому что самым страшным во всех этих призраках и полтергейстах было только то, что их не существовало. Что всё кончалось, кончалось без следа. Метель длилась всю ночь.найденная запись 痛くて泣く
Марс проснулся в теплоходной комнате с качающимися нишами филёнок, влажной, казавшейся маленькой, точно каюта, — проснулся с какими-то хрупкими мерцающими словами на зубах, проплывшими по спинке языка рябью звуков, изголодавшимися по правде, по перемирию, но быстро позабыл, с какими. Проклёвываясь сквозь монолитные кружева стянутых держателем штор, солнце, севшее на вагонетку низкой зимней дуги, смягчало суставиками тьму в глубине спальни, целовало впадинки под глазами, насыщало туманом-падальщиком курчавые, латунные вихры вьющихся к концам колтунов. Тыкало золотцем, что цеплялось за стены, комодик с мыльными растворами, матрас — пригодился бы больше в качестве хэндмейд больничной койки. Только глаза, и пустота, и запах, подумал о чём-то Марс. В начале февраля северо-восток Анкориджа мерещился куда менее мрачным от перепадов температуры, нежели остальные районы; ещё не успели отцвести шёлком яблони — снег заменял им раскинутые по сросшимся вершинам плоды, — а ковёр обломанных прелых ветвей и сизоватые лозы под ногами пестрели избитыми свирепою стынью ярче, чем в рождественские праздники. Пурга прекратилась, но за ночь осадков насыпало по колено, застигнутые ими предгорные кварталы лучились сладкой, морозною свежестью, правда, в штиле зависли над районами и запахи промзон и порта. Даже вблизи отсыревшего мини-парка Литл Диппер и заведеньица аренды рыболовных суден город казался не таким инфернальным, истощённым и апокалиптическим, каким мог бы после такой-то бури. Миновав ресторанную улицу, частично уже запорошённую по льду песком, Марс, доверившийся составленному навигатором маршруту, нырнул в арку под заледеневшем, но почему-то цветущим плющом; дальше — перисто-белоснежные скалы и то бархатные, то усеянные камнями логова зверей, пешеходные переходы, дорожные знаки, деревья без листвы, ярко-жёлтые гидранты, автомобили, припаркованные на тротуарах рядом с мешками мусора. Дорожное покрытие показывалось мокрым, с просвечивающими следами шин, местами дыбилась обрезками бумаги наледь, васильковая с розовыми мазками от рассвета, а из подземных переходов раздавался гостеприимный рифф. Путешествие растянулось на пару миль, сравнимое с пешим прохождением какой-нибудь субурбии по лабиринту однотипных кварталов, — но только он вспоминал стук в дверь в полуночи, ему становилось жутко. Он шёл и оборачивался, шёл и оборачивался, никого не обнаруживал, шёл и оборачивался, и ускорялся. Вокруг мелькали, в основном, студентки с огромными бутылками воды «эмоциональной поддержки», ласточки в пучках газовых огоньков и мертвецкий растительный сон; скверы, рваные властно и дико ливневым водопадом, посерели до оттенка горелой стали неба, зеленели разве что кусты можжевельника и звёзды сквозь облачные скопления, словно широко раскинутые, капиллярные глаза — то блистали зёрна Волопаса, веером рассыпанные по горизонту за холмами и мельницами… Вдруг, скользя — визжа — шинами по гравировке, рядом затормозила большая Тойота, — Марс удивился, поймав себя на мысли, что уже вышел к автостраде, а ничего не запомнил, кроме водоворота скованных пальто и шубами тел, лохмотьев мишуры, веток и снега и нагнетающей тишины предгорья. Вспышка турбуленции задышала меж бровей трассы, послышался мерзкий скрип покрытия колеса, а затем и гудок, исходящий сбоку. Марс зажмурился до дрожи, и потом, отдышавшись, оглянулся: это возмущался автомобиль, с которым Тойота едва не столкнулась капотом. Затемнённый синевою водитель ругался и, похоже, показывал другому кулак, под ним на льдисто-асфальтовой безликости расплывался чёрный, огромный размытый след. И Марс вздрогнул, когда увидел, что ещё было поперёк этого следа. — Кошка! — и ему показалось, что вместо крови, бьющей по вискам, у него тающий фруктовый лёд; таких совпадений просто не могло быть. Но кошка, безымянная и обмороженная, черепаховой расцветки, действительно лежала среди поднятой слякоти, бежевых комков — на середине автострады далеко-далеко от приюта, запиненного на карте. Прошипев сквозь зубы, с третьей попытки разблокировав дверцу, Марс рванул к центру междорожья. Сразу окатило смесью стонов-гудков: очередное авто, несущееся из пустоши, с противным скрежетом затормозило в паре метров от его ног, сзади кто-то протяжно закричал истерическим голосом, послышался зов очевидцев. Тут, на перекрестье дорог, перед портом и старыми рыбацкими магазинами, шёл каменистый тротуар мимо сквера и подъезда дешёвой гостиницы, мимо столетнего винного магазина, с алого, полированного крыльца которого круто поднималась внешняя лестница, покрытая истоптанным половиком, и вёл он куда-то в лесную даль, Марс сразу вспомнил эти окрестности с цифровых карт: вглубь по трассе должен был выситься заброшенный детский дом. Запах бакалеи из прохладного, полутёмного магазина с политыми полами счастливо усыпил восстающую из желудка атаку паники, хотя мозг оставался залитым страхом. Он подхватил мяукающую, но не сопротивляющуюся кошку на руки и, озираясь так, будто кто-то, кто не был его галлюцинацией или призраком, и правда преследовал по пятам, ринулся к тротуару. Полинявшая, белоусая, тощая кошечка, спрыгнув, помчалась вперёд ниточкой следов, оставляя позади гудки и крики, и цепкая темнота игольных ветвей впустила Марса в свой желоб. Ему понадобилась всего пара минут, чтобы вновь начать ясно мыслить. Аляска была землёй бескрайних, зачастую необитаемых просторов, тут пропадали охотники в аляскинском Буше, тут терялись в океане рыбацкие баркасы, шахтёры, туристы, альпинисты гибли в мощных штормах, без следа исчезали проститутки и дети. «Ты пытаешься придумать определённого виноватого, потому что так легче?» Он решил, что монологи-диссоциации, произнесённые в служебной комнате, являлись следствием того, что Мейсону надуло голову влагой утренних туманов, летящих с ветром, и всеобщим слегка параноидальным состоянием. Глупо, он знал, но, как и сестра, умел оправдывать красные флаги. Захотелось послушать Тома Оделла или что-нибудь вроде — это что-то, да говорит о нём, как о человеке, посмеялась бы Джемма. Но Джеммы тут больше не было. Она осталась разве что в галерее в его телефоне. Или в плейлисте в плеере. Виски горели под тенями навороченных хвойных крон, в голове мутилось от мороза, а черепаховая трёхцветка всё бежала играючи куда-то вперёд, в неизвестность — на край света, пока, наконец, не вывела его к заветным, запущенным аллеям волчеягодника. К кошачьему приюту. Марс остановился. Высокое здание белело с другой, ранее не виденной им стороны, далеко выделялось среди этой бедно-бледной улицы своею железной крышей и растерзанным садом за ограждениями. Открытое меловое пространство скрадывало расстояния — магнетически. Кошка, попетляв, мигом скрылась под низким навесом в обведённой белыми кольями забора чаше сада. Огромное, четырёхэтажное и как и остальное — белое здание, похожее на отели пригородной Аляски, безобразно высилось над этим сплошным, сейчас облезлым палисадником, с другого конца по сугробам, мимо ельника, спускающегося к берегу озера, синяя равнина которого мерещилась лежащей за древесными вершинами на их уровне. Марс дёрнул калитку, и та поддалась. Он обошёл покато семенящую меж зарослей галерею с колоннами, столкнулся с неизвестными лицами — дутые пуховики в одинаковых располосованных шапках и с переносками в руках смерили его замешательством. Куда убежала кошка, Марс уже почти потерял, как вдруг она протяжно, как бы напоминая о себе, взвыла и, оглядываясь на него, двинулась к осветлённому промежутку приёмной. Вчерашний грачонок, врачебная холодность Мейсона, — Марс так утомился, что едва мог связать последовательную цепочку из слов-стеклярусов; может, из-за этого, а может, от оторопелости и разлохмаченности его вида, ему мало что удалось выведать у сотрудников. Чаще прочего это были простые неоплачиваемые волонтёры, которые приходили в приют на месяц или два, выгорали и уходили. Некоторые из них знали Джемму лично, знали и Мейсона, работавшего здесь с ней в апреле и мае прошлого года; примерно тогда же, когда уволилась Джейн. — Джейн? — Марс ожил на этом имени. — Что с ней сейчас? Можно ли как-то связаться с ней? — Без понятия, чувак. Мы не поддерживаем связь. Эта троица только и делала, что выпивала после каждой смены. Последнее, что я слышал о Джейн, её место работы — маленькое кафе для веганов в Банкрофте. О, если пойдёшь туда, возьми свою кружку — у них есть скидки на напитки. Разочарованный, повесив нос, Марс покинул приют в совершенно расстроенных чувствах, зафиксировал пином веганское кафе на картах и медленно направился туда, уже ничегошеньки не ожидая. Он даже не знал, что толком хотел бы спросить у Джейн. Как они познакомились с Джейн? В каких отношениях состояли? Остаточное рассветное тепло распылялось веснушками по верандам и трещинам в бетонах, патокою подтопляло ракитники и путалось в зубцах велюровых шарфов, совсем в отдалении заплакали, ссорясь друг с другом, синицы. Уже будто вечерело. Меланхоличную прогулку прервал звонок от Марианны. Разлаженным, чуть простывшим голосом она повествовала: грачонок умер, Ева в истерике. Они не знают, что делать, не могут дозвониться до Мейсона, Айрис занята, а Ева рвётся хоронить птичку; в общем, ей кто-нибудь нужен, и нужен срочно. Отлично, подумал Марс. Птичьих похорон ему сейчас точно не хватало. Но всё-таки перенаправился к Авроре. К тому времени, как он добрался до порта, совсем потемнело и стали пыльно-голубыми скаты с парапетами, только ядовито-горчичные фары реденьких машин расшвыривали искорки, потом включились и придающие уюта синеве жёлтые фонари. Косые столпики света ломились сквозь облака-флоксы, чтобы утопнуть в водах пролива, кремниевые полосы расчерчивали белоснежную породу утёсов, выступающих в море; на береговой линии особо не погуляешь, хотя спусков к воде было много — лёд. На случай поднятия волн кругом были уложены мешки с песком. Найденная на детской площадке Ева нервозно переминалась с ноги на ногу с красным лицом и причёской, как у него — спродюссированной северной морской водою и прибоем, с над нею призрачного купола виднелись влево дымчато-сиреневые побережья архипелага. Она не выглядела ни сокрушённой смертью, ни растерянной, ни напуганной. В её руках была обувная коробка. Марс не решился заглянуть внутрь, не зная, что всё равно придётся: подумал, что вид деградирующего кокона сосудов, защищённого рёберной клеткой, убил бы в нём остатки рассудка. Ева заявила, что хочет закопать птицу на набережной, и они пошли на пляж, на другой его конец, не видимый из «Архива», — тот оказался грустным, продуваемым, померкшим, неловким; шматки замёрзших волн, вынесенные на камни, мешались со снегом и глубоко продавливались при ходьбе; никакой безмятежности не было, лишь каменные блоки, заменившие дамбу, — негде было и спрятаться. Вдоль берега рядами покачивались на льдинках выкрашенные в белый цвет рыбацкие барки с невысокими мачтами и раздутыми снастями боками, пришвартованные к деревянной пристани. Будто почётный караул, со всех сторон их окружили чайки-наблюдатели. Ева включила на фон «Falling slowly» из фильма «Once» со своего телефона, видимо, в целях придать процессии торжественности. Они разрыхлили землю руками в перчатках, и она, шмыгая от запущенного насморка, сказала, что хоронить надо без коробки, просто в земле. — Зачем? Разве над трупом будет что-то расти? — возразил немного всполошённый Марс; она хмыкнула — как всякий раз, когда кто-либо осмеливался с нею спорить. — Тут пару лет травы даже не будет… — Она маленькая, и не человек, который травит себя гадостями. Гниение, бактерии… Должно же что-нибудь расти, — сказала с какой-то обидой, сдирая слёзы рифлёной перчаткой. Её выдохи через рот рассыпало на крошки-кристаллики и осколки свёрла в складках нижних век. Борясь с головокружением, Марс пробормотал: — Но при этом выделяется трупный яд. — Ну, моя бабуля закапывала мышек из мышеловки под тюльпанами, в теплице. И цвели они восхитительно. Это же как удобрение, — просопела она. — Типа. Марс кивнул, почти унизительно, но очень преданно, только бы скрасить сопричастием тягостную атмосферу. Ева достала трупик из картонной переноски так, словно держала в руках драгоценную реликвию, и бережно уложила в почвенное ложе. Стянула перчатки и стала копать голыми руками, и Марс, чтобы не оставлять её в этом страдании, не особо понимая смысла, снял свои тоже и зачерпнул ледяной, медикаментозной почвы. Стали забрасывать грачонка чернозёмом, ракушками и коралловыми прутами, пока пальцы не потеряли чувствительность. Крупицы перегноя окропляли ореолы их штанов, прохлада целовала непокрытые щиколотки, в незимних кроссовках спутались сучки да сгустки гумуса, дёрн обернул блёсткие острые спицы шнурков. В душе крепчала брезгливая ненависть к этому бессмысленному скопищу подгнивающих водорослей и мусора, что осквернял место захоронения. Грачонок, которому добрый Мейсон ещё вчера починил крылышко, умер в зените зимы. Папа говорил: когда смерть стучится, тут не выбираешь. От этого не было лекарства, они не были школьниками на уроке биологии, задающими вопрос и получающими ответ. Когда дикое животное зарабатывает травму, его оставляют на произвол судьбы — а судьба всегда против них, сказал бы его отец. Глупо бросаться помогать и играть в героя, это будто пытаться сдержать энтропию; а земле уж точно не привыкать к исчезающей жизни. Именно так бы он сказал. Слепой вечер, в который Марса погрузили эти похороны, был сродни юному, отлогому скоплению убитых мелкими бомбами ливня-свирели ромашек на заднем дворе их дома в Джуно. Побережье. Привески снегопада. Запах солёного океана. Мерцание фонарей, перетасованных в переулках. Прибой, дыхание. Марс присыпал мертвечину почвой, его щёки и ладони покрылись ледяной корочкой, он не мог почувствовать ничего, кроме ревущего холода, и тогда, перед самым окончанием, на ощупь нашёл оледеневшие ладони Евы и в мраморно-илистой земле сжал своими. Покончив с могилкой, они развалились на камнях в тишине перед сквозными ставнями Авроры и помолчали: нужно было. Марс смотрел, как за кряжем, за заснеженными холмами и стоялыми водами бухты тяжёлое, рано потемневшее голубое небо хоронило в себе последние отблески первобытного солнца; он чувствовал запах дыма из города, думая: хорошо, что тают льды и слышно волны, так громко, и так хорошо; иначе бы не выдержал и снова заговорил. Иначе бы не сдержался, иначе рассказал бы Еве, каким трупным запахом отдаёт тридцать первый дом, как давит на него тишина спальни, невозможность услышать голос, преследующий из одиночества холодно-солнечного детства. Перед глазами стоял образ сестры, уходящей в метель. Марс оглянулся на Анкоридж, покрытый снегом и призраками. Подумал о том, что надо позвонить родителям. Перед его отъездом мама, листавшая в соцсетях видео про военные преступления, аутфиты дня, рекламы увлажняющих кремов, уставая от штопаного контента, устраивала одну за другой истерики, а папа просто много молчал — зато сколько пачек выкуривал за неделю. Декабрь был. Крайний рубеж. — Я хотела кое-что сказать, Марс… — Ева замялась. — Не испугаешься? — Ну, обещать не могу, — печально признался Марс, посмотрел в чёрный, вмёрзший в зрачок её ледник и малиновую —Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!