Часть 5

После прибытия в поместье Ренгоку его тут же вызвали на следующее задание. Он извинялся перед тобой, кланялся, держал твои озябшие руки в своих и обещал, что здесь ты найдёшь свой второй дом. Ты с улыбкой проводила его, несмотря на растущее волнение. Тепло и светло, и крепкие стены из покрытого лаком дерева, не изъеденного жуками... Комнаты просторные, укрытые татами, а по углам добротная мебель, украшенная медными вставками. Благоговейно затаив дыхание, ты бродила по дому под лепет маленького Сенджуро. Катана твоего дедушки нашла своё место в оружейной комнате, на отдельном пьедестале из красного дерева. Ты почтительно опустилась на колени и сложила руки в молитве, благодаря предков и дух дедушки за те испытания, которые выпали на твою долю. — Брат недавно стал столпом, — рассказывал Сенджуро за ужином. — Это высший ранг у охотников. Ты поджала губы, чувствуя, как в глубине души зреет неприятное, скользкое чувство. Как ты, простолюдинка, внучка опозоренного ронина, могла быть невестой огненного столпа? Словно прочитав твои мысли, Сенджуро, проглотив рис, с пылом добавил: — В корпусе нет притеснений, госпожа! Охотником может стать и аристократ, и сын углежога, и слепой монах... Здесь всё иначе. Вас никто не обидит. О, отчасти Сенджуро был прав. Здесь тебя ждала совсем иная жизнь. Каждый вечер ты принимала горячую ванну, скрывшись за ширмой из рисовой бумаги, украшенной чернильными узорами. Пока Ренгоку не было, Сенджуро принес для тебя кимоно из нежно-голубого шёлка с цветочным орнаментом. — Это принадлежало нашей матушке, — застенчиво объяснил он. — Других женских вещей нет. Когда брат вернётся, он что-нибудь придумает. Но в том, что тебя никто не обидит, Сенджуро ошибался. Когда ты помогала ему очищать пол в прихожей от талого снега, твоё плечо сдавило болью, и в нос ударило хмельное дыхание. — А, вот и невестка. Уже прибрала к рукам чужое кимоно? Небось в своей деревне и не мечтала о таком? — гаркнули на ухо. Сжав черенок метлы, ты нахмурилась, повернувшись к покачивающемуся хозяину дома. Отец Ренгоку был выше тебя на две головы и шире в плечах, чем собственный сын. С его обуви на чистый пол падали комки снега. Ты молчала, пронизывая мужчину недобрым взглядом. В другое время ты бы испугалась или расплакалась от обиды, но теперь, в своём новом положении, ты не собиралась давать спуску старому пьянице. Особенно при маленьком Сенджуро, который смотрел на вас оленьими глазами. — Никакая ты не невеста, — продолжал распыляться бывший столп. — Притащил в мой дом крестьянку, которая годится разве что в служанки. У Кёджуро ещё молоко на губах не обсохло, готов жениться на любой замарашке со сладкими губками. Когда дурь из молодой башки выветрится, тогда поймёт... — Мой прадед служил самураем у самого даймё, — твой ровный голос резко отличался от зычного ворчания мужчины. Он расхохотался. — Да? И где же твоё приданое? Старый меч в покоцанных ножнах? Он привёл тебя сюда из жалости и чувства долга. Но я тебя жалеть не буду. Он двинулся на тебя, подавляя громоздким телом, когда дрожащий Сенджуро бросился наперерез: — Отец!.. — А ну пошёл вон, щенок! Огромная рука сомкнулась на локте мальчика и небрежно швырнула в сторону. Презрительно скривив губы, ты зыркнула на мужчину обжигающе злым взглядом и со всей силы зарядила метлой по пьяной роже. — Ведите себя прилично! — вскричала ты, распаляясь, как кудахчущая курица, защищающая цыплят. — Вы должны быть примером для сыновей, а не мерзким бурчащим стариком, которому выпивка дороже чести! — Как ты смеешь, — ошалело потирая ушибленную щеку, пробасил мужчина, — деревенская потаскуха... Он замахнулся, но удара не последовало. Пальцы, такие же крепкие, как и у него самого, но не тронутые возрастом, сомкнулись на его запястье и дёрнули назад. Мужчина рыкнул, пьяно покачиваясь и пытаясь высвободиться из хватки молодого столпа. Кёджуро смотрел на отца немигающим пустым взглядом, с обманчивой полуулыбкой на губах. — Я вернулся, отец, — непривычно холодно сказал он. — Спасибо, что приглядел за моей невестой. Нам пора готовиться к свадьбе. — Ты это серьёзно, а? — заорал его отец, категорично взмахнув освобождённой рукой. — Думаешь, раз стал столпом, ты теперь мужчина? Почему я должен принимать твою замухрышку? — Потому что я ношу под сердцем вашего внука! — разъярённо вставила ты и сжала кулаки по бокам. Пытаясь отдышаться с горящими от унижения щеками, ты поняла, что три пары одинаковых глаз ошарашенно уставились на тебя. Тем же вечером Ренгоку забрал тебя из отцовского дома и поселился с тобой неподалёку, в усадьбе, где была площадка для тренировок, окружённая аккуратным садом, три комнаты и отдельно стоящая баня. Вы поженились с наступлением весны, когда небо было залито лазурью, а первые солнечные лучи играли на серебряной вышивке твоего свадебного кимоно. Вы выпили сакэ из трёх брачных чашек, и лицо Кёджуро светилось так, будто сейчас загорится. Ты произносила клятву дрожащим и тихим голосом, а он — бодрым и звонким. Когда вы возлагали ветки клейеры в честь богов, все собравшиеся в храме расплывались в улыбках — умиляющихся, сдержанных или просто вежливых. Ну, кроме твоёго свёкра, который ворчал и глотал сакэ в углу. Его слова не выходили из твоей головы, когда Ренгоку в свете одинокой свечи уложил тебя на футон, нависая над тобой с восторженным блеском в глазах. Ты сглотнула, положив руку на живот, где уже зародилась жизнь. — Не бойся, госпожа, — прошептал Ренгоку. — Из уст людей льётся то, чем они полны. Мой отец — сломленный и несчастный человек. Ему тяжело поверить, что кто-то может быть счастлив. Но он сам когда-то любил. — Не путай любовь с долгом, Кёджуро, — горько ответила ты. Его улыбка померкла, и он нахмурил кустистые брови, с жаром зачастив: — Долг? Из долга меня сковал ужас, когда я понял, что в соседней деревне демона нет, и его следы ведут к тебе? Долг вынудил меня остаться с тобой и похоронить старого ронина? Думаешь, это чувство вины? — он наклонился ближе, пытливо заглядывая в твои робкие глаза. — Охотники не всесильны, и мы ошибаемся, как и все люди. Я спас тебя из лап гнусного главы и готов был всю жизнь нести тебя на спине, если это тебя спасёт. Долг привёл меня на порог твоего дома, не более. Ты всхлипнула, растроганная и потерянная в вихре незнакомых и противоречивых чувств. Ренгоку приподнял тебя, убаюкивая в своих объятьях. Его слова звучали растопленным мёдом: — Я молод, отец прав. И боюсь, что поторопил тебя со свадьбой. Но разве можно меня за это винить? Если бы ты увидела себя моими глазами, ты бы ни на миг не усомнилась в моей любви. Ты дорога мне, маленькая госпожа. И я благодарю богов за то, что тем зимним утром ты вышла на дорогу, чтобы продать самурайский меч. В ту ночь он брал тебя с таким неистовым пылом, что в теле поселилась сладкая, трепетная усталость. Свеча давно догорела, брезжил рассвет, и вы, дрожащие и взмокшие, продолжали любить друг друга так, словно это был последний день в вашей жизни. Ты родила поздней осенью, пока Ренгоку вместе с другим столпом выслеживал шайку демонов в рисовых полях. Уют, тепло, вкусная еда и забота, в которой ты теперь утопала, сыграли свою роль, и твоё тело было крепким и здоровым перед изнуряющими родами. Комната была погружена во мрак. Пахло мускусом, кровью и травяными отварами. Женские перешептывания раздавались между натужными вскриками. Шинобу Кочо склонилась над тобой, положив маленькую холодную руку на твой горящий лоб. — Ещё чуть-чуть, дорогая, — её ласковый голосок подбодрил тебя. — Тужься, тужься... В конце концов, ты обессиленно рухнула на подушки, до боли в челюсти сжимая жгут, который тебе сунули в рот. Кряхтящий комочек, сморщенный и мокрый, положили на твою грудь. — Девочка, — одна из воспитанниц-бабочек восторженно захлопала в ладоши. — У Кёджиро Ренгоку родилась дочь! — Да уж, — Шинобу со слабой улыбкой провела пальцами по золотистому, алеющему на концах густому пушку на голове ребёнка. — Мужская кровь очень уж сильна в их роду. Ренгоку души не чаял в малышке. Вы назвали её Ру‌ка — в честь его матери. Она была крошечной, но очень непоседливой. Ру‌ка рано стала пробовать на зуб углы дома, землю, гарду отцовского меча и собственные ногти. Всё чаще можно было увидеть как она, неуклюже перебирая пухлыми ножками, ползёт по садовой дорожке к кусту хризантем, пока Сенджуро бежит к ней, протягивая руки и уговаривая не есть цветы. Вы с Ренгоку залились смехом, давно оставив попытки забрать что-либо из её любопытствующих челюстей. Ты снова была беременна, и Ренгоку обнимал тебя за талию, как бы украдкой поглаживая пояс оби, расшитый золотом, который пока ещё мог скрыть твой живот. — Рожаешь, как кошка, — проворчал однажды твой свёкр, нетвёрдой походкой проходя мимо ворот, у которых ты держала Ру‌ку, чтобы познакомить малышку с цветущей сакурой. — Посмотрим, кто на этот раз. В этот раз на свет появился мальчик, крепкий и румяный, с копной... золотистых волос, переходящих в ярко-красный. — Это несмешно, — проворчала ты, переводя взгляд с новорожденного на ползающую по татами Ру‌ку, счастливого Сенджуро и сияющего, как медный таз, Кёджуро, который в этот раз присутствовал на родах, обмыл младенца и принёс тебе для первого кормления. — Вы все... одинаковые! Кёджуро авторитетно покачал головой и приподнял пелёнку, в которую был завёрнут малыш. Опухшие глазки-бусинки пылали рубиновым светом, не похожим на пламенное золото всех остальных в семье Ренгоку. — В бабушку, — мягко улыбнувшись, сказал он и запечатлел на твоей щеке долгий поцелуй. Накануне своего очередного задания Ренгоку весь вечер возился с детьми. Подкидывал в воздух и щекотал хохочущую Ру‌ку, качал младенца и целовал его в лоб. Ты вышивала на пяльцах в стороне, а Сенджуро устроил голову на твоих коленях. С ласковой улыбкой ты погладила мальчика по волосам, давая ему то материнское тепло, в котором он так нуждался. Уже завтра Ренгоку должен отправиться к железной дороге, где пропадают люди. Через два дня раннее утро встретило тебя тревожным чувством в груди. Сенджуро сонно шуршал метлой недалеко от вашего двора. Ру‌ка уже научилась стоять и кое-как перебирать ногами. Ты держала её за руку, чуть согнувшись, пока малыш спал в онбухимо на твоей спине. Дети были непривычно притихшими, и Ру‌ка даже не смоктала свои пальцы. Когда ты подняла взгляд в небо, туда, где чёрной тенью мелькнул ворон, твоё сердце оборвалось. Перед мысленным взором пронеслась завьюженная проселочная дорога; плащ с языками пламени; объятая паром пещера. Но для тебя снова наступила холодная, тёмная, полная боли и безнадёги зима.