Вы опоздали

Аркваис. 3030 год

     В Аркваисе стояла поздняя зима. Ледяные шапки уже давно укрыли крыши низких домиков. Старые деревянные избы плотно прилегали друг к другу, да так, что между ними едва мог бы пройти человек. Из глиняных труб валили клубы густого дыма и пахло горящей елью. В этот год зима стояла морозная и снежная, обычно про такую говорят «плохой хозяин и собаки не выгонит». Однако в это утро у хижины Миваля Альдринга было, на удивление, шумно. Беспокойный люд галдел у дома юного медикария.      И сколько бы Беренор не старался игнорировать раздражающий гвалт толпы, отделаться от него было невозможно. Стараясь полностью сосредоточиться на столь важной работе, медикарий то и дело поправлял очки, надетые поверх птичьего клюва, который скрывал большую часть его лица. Оставшуюся часть прятал тяжёлый капюшон. Очки Миваля были не совсем обычными. Специально изготовленные для того, чтобы не допустить попадания в глаза всевозможных брызг, мусора и прочих неприятных субстанций. Они держались на ремне, сделанном из толстого куска коровьей кожи и, иногда больно впивались в переносицу. Однако, других у него не было, да и чтобы заказать новые, ему пришлось бы ехать аж в сам Длайманбель, что был в дне пути от Аркваиса. Но на это у него не было времени, ведь его ждал очередной пациент. Миваль сделал глубокий вдох и в нос ударил запах полыни, багульника и горной комвалии, которыми была забита маска-клюв. Альдрингу было всего двадцать четыре года. Хотя «всего» – понятие относительное. По меркам затерянной в сосновых лесах деревушки, в которой он обитал, он был в самом расцвете сил, человеком полным жизни и энергии. А по меркам таких огромных городов, как Длайманбель, он был ещё юнцом, едва ли знавшим, что такое самостоятельная жизнь. Миваль, как уже было сказано, был медикарием. Так в Аркадианской Империи, как и на всём Бехельгрефе, именуют вольных врачевателей, коим дозволено вести собственную практику за пределами Домов Госпитальеров и Хирургиариев.  Юноша с раннего детства обучался владению препаратами и медицинскими манипуляциями в знаменитом на весь Бехельгреф учреждении, носившем жуткое имя «Чумной Двор». Однако за столь пугающим названием скрывается лучшее на всём континенте учебное заведение для тех, кто хочет посвятить себя медицинским наукам. К восемнадцати годам он получил лекарскую грамоту и чумной штандарт и, как это было принято, должен был быть распределен на службу.      Миваль Альдринг вот уже шесть лет вел свою практику в Аркваисе, с самого своего совершеннолетия. Молодому медикарию предрекалась заманчивая судьба в столице графства Длайнобергского. Однако, по своим причинам разумеется, Миваль решил покинуть шумный и вечно неспокойный город, перебравшись в тихое, укромное местечко, коим Аркваис по счастью оказался. От родителей ему достался дом, который он переоборудовал в лечебницу. На это у него ушло несколько месяцев, да и сам дом едва ли мог вместить пол дюжины человек, но Альдринга устраивало и это.       Сегодня ему предстояло много дел. Точно так же, как и вчера, и неделю назад.  Собственно, погруженный с головой в работу, он уже не помнил, когда толком отдыхал. Всё дело в том, что деревню Аркваис охватила некая болезнь, о которой  ранее не ведали ни её жители, ни даже сам Миваль. Началось всё за месяц до сего дня, когда реки ещё не были скованы льдами, а суровые зимние ветра ещё не принесли снега и морозы. К Альдрингу пришёл с жалобами местный пастух – молодой парнишка по имени Яков. Он жил всего в паре домов отсюда и было ему около шестнадцати лет отроду. Медикарию Яков поведал об охватившей его чесотке. Настолько нестерпимой она была, что местами парнишка в кровь раздирал руки и ноги, даже шея и грудь были усыпаны кучей мелких расчесов. Пастушок не мог усидеть на месте и минуты, не начав чесаться. На мгновение Миваль даже подумал его связать, чтобы тот не занёс в кровоточащие раны какую-нибудь инфекцию. Однако, более чем зуд Якова, а с ним и Миваля, беспокоили волдыри. Они, как отметил деревенский врачеватель, смердели гнилью, серой и золой. Едва отличимые по размерам от куриного яйца, эти волдыри произрастали на руках и ногах, отчего те были похожи на обуглившиеся головешки. Поначалу Миваль и сам посчитал, что Яков умудрился подпалить себе шкуру, уснув в подпитии слишком близко к печи, но позже отказался от этой мысли. Чесотку Альдринг стал лечить настойками валвалы и порошками из семян прженника. Обычно такое лечение применялось при свиной лихорадке. На том медикарий и отпустил молодого пастуха, так и не сумев в тот день определить, что же стало причиной болезни.      Несколько дней спустя Миваль снова столкнулся с этой хворью, но на этот раз к нему пришел кузнец из соседней деревни. Бартош из Ингерлеса поведал, что уже обращался к своему лекарю, однако тот всячески разводил руками и старался от него отделаться. После Бартоша были и другие. Люди из Аркваиса, Ингерлеса, а немногим позже и из Белбрука. Никому из них он не мог дать однозначного ответа, чем же они страдают. Собственно, как и не мог найти эффективного лечения. Единственное, что ему удавалось, – это временно облегчить их страдания путём умащения волдырей и язв мазями и настойками. С каждой неделей больных становилось всё больше, а у старых появлялись новые симптомы. Люди будто пылали огнём от жара, пот ручьями стекал с воспалённых тел, а лёгким всё время недоставало воздуха. Днём Миваль прикладывал все усилия, чтобы помочь беднягам, а по ночам штудировал книги в надежде найти хотя бы намёк на лекарство. Руки опускались. Дошло до того, что за пару недель до сего дня чумной доктор обратился к старосте деревни, старику Густаву Рунеру, с просьбой вызвать из Длайманбеля в помощь ему более сведущих медикариев или же сестёр-госпитальерок. Однако, Густаву эта идея нисколько не понравилась.      —  Да ты что ж, малец, совсем разума лишился, такое говорить? Барон мне башку оттяпает, ежели узнает, что я в обход Милости Его графу нашему, Дювалю, письма пишу, да хранит Берриайт его душу! А за то, что хворь такую под носом проглядели, он и меня, и тебя быстро с головорубом своим познакомит. Так что давай-ка справляйся своими силами и, смотри мне, панику разводить не смей. Прознает люд, что староста им защиты дать не сумел, так я с тебя три шкуры спущу. Сам под топор пристрою! — говорил Густав.      После такой аудиенции Мивалю ничего не оставалось, кроме как продолжать поиски лекарства самостоятельно. А меж тем зараза обретала новые очертания. Вскоре, заболевший пастушок Яков, вызвал Альдринга к себе на дом. К медикарию пришла его мать. Сам же Яков уже не мог ходить самостоятельно. Третьим днём, после визита к старосте, Миваль пришел в дом пастуха. Когда он увидел то, что стало с мальчишкой, он был не просто поражен. Он был напуган.      Стоит отметить, что все чумные доктора во время учёбы проходят особую подготовку, которая убивает в будущих медикариях страх и отвращение к человеческим телам, ко всему их содержимому и ими производимому. Проще говоря, удивить чумного доктора телесной патологией крайне трудно и ещё труднее довести его до ступора. Но сегодняшним днём Миваль Альдринг обмер от ужаса.      Тело юноши, до этого покрытое жуткими волдырями, сочилось гноем. И если раньше они были только на руках, то теперь всё тело было усыпано заходящими друг на друга, сочащимися ихором струпьями и язвами. Ту часть лица, где предположительно должен был находиться правый глаз, покрывал сплошной сад пульсирующих волдырей. Из двух отверстий, на месте которых когда-то был нос, текли непрекращающиеся потоки гноя. Покрытые отмершей тканью края ноздрей напоминали последствия сифилитического некроза. Кожа лица свисала, будто дешевая тряпичная маска больного проказой. Плоть, словно отвергала её. Рот был открыт в немом крике из-за растянувшихся книзу и превратившихся в лоскуты губ. До болезни у Якова были хоть и не ровные, но относительно здоровые зубы, не считая пары потерянных в драке резцов. Сейчас же, почерневшие, полусгнившие они разбрелись по всей челюсти. Десны были усеяны обломанными, дырявыми гнилушками, неправильными формами, высыпанными то там, то тут. Руки и ноги неестественно удлинились и изгибались в самых неестественных формах, будто в них появились новые суставы. Увидев заплывшими глазами Альдринга пастушок попытался пошевелиться, но тут же свалился на пол. Тогда Миваль увидел, что из под одежды виднеются торчащие наружу кости. Насколько ему было известно, таких костей в организме человека точно не может быть. Из позвоночника, сквозь кожу, пробивались колючие костяные отростки, затылок, локти и колени покрывали ороговевшие пластины, будто панцирь. Из тех мест, где эти «невозможные» кости выступали наружу, сочился зловонный гной. А довершало картину - невообразимое изменение плоти: участки омертвевшего, гниющего и смердящего серой мяса соседствовали с разрастающейся, прорывающейся сквозь кожу красной плотью. Мясистые горбы произрастали из правой лопатки ползающего на полу существа, облепляли обе его руки, вырастали вокруг костяных «ветвей», тяжелой массой покрывали стопы. Без всякой системы, без видимой причины, плоть захватывала всё новые и новые участки, будто мышцы стремились покинуть тело и разбежаться в разные стороны. Альдринг видел перед собой уже не человека. Уродливое создание на полу представляло собой нечто среднее между кладбищенским гулем и шишигой. Это существо не могло быть человеком. Оно не могло даже существовать, но вот оно, прямо перед ним.      Изувеченный Яков жалобно скулил, не в состоянии произнести ни одного внятного слова. Все его попытки говорить, все мольбы о помощи превращались в гортанный вой. Конечно Миваль ничего не мог с этим поделать. И хотя руки его дрожали от страха и волнения, он все же взялся осмотреть мальчика. Всё помещение затянул ужасный смрад гноя и копоти. И если причина первого была налицо, то откуда тянуло гарью, Миваль поначалу определить не мог. Несчастный Яков вскоре скончался. Его тело не выдержало изменений, и в конце концов мутация поглотила плоть бедного мальчика. Останки пастушка предали огню на погосте за деревней.      После него было еще семеро. Семь ужасающих смертей.      Кто-то уходил раньше, кто-то цеплялся за жизнь до последнего, но в конечном счете, смерть забирала каждого. Последней была молодая девушка, почти ровесница Миваля. Это была Мария Рунер - внучка старика Густава, того самого старосты, что запретил Альдрингу вызвать помощь из большого города. Старик не выдержал этого и в тот же день наложил на себя руки. На утро отец Марии нашел его болтающимся в петле в своём доме.      Тело пациентки лежало на широком дубовом столе. Миваль не любил слова «тело» или «труп». Они нагоняли на него нехорошие думы. Всех умерших, попадавших к нему на стол, он предпочитал называть «пациентами». Таким маленьким самообманом он отгонял навязчивую мысль о том, что не смог помочь очередному бедолаге.      Пациент ожидал осмотра. От языка до паха шел ровный, непрерывный разрез. Еще один проходил чуть ниже ключиц, у верхней границы рёбер. Внучка старосты претерпела, на удивление, мало изменений плоти, особенно в сравнении с её предшественниками. И Альдринг не мог упустить шанс изучить настолько хорошо сохранившийся образец. Кожа на груди была распахнута, как ворот рубахи и открывала вид на зияющую пустоту на месте уже удаленных рёбер. Для удобства края кожи медикарий прибил к столу. Обычная процедура, когда особо нет времени на всякие церемонии. У стола стоял таз с формальдегидом, а на прикроватной тумбе несколько больших стеклянных банок. Сосуды были заполнены удалёнными органами. Из-за произошедших изменений было трудно понять, что именно это были за органы, но насколько Миваль смог различить, там находились: почки, печень, одно из легких и желудок. Остальное опознанию уже не подлежало. Чумной доктор оправил на себе мантию и разделочный фартук, поправил перчатки и потянулся к инструментам. Скальпели, пинцеты, ножи, иглы, мотки шелковых нитей. Все это лежало в заполненном винным спиртом ведре. Не потому, что беспокоился о сохранности и чистоте исследуемого материала, а скорее из привычки. Импровизированный хирургический стол всё быстрее покрывался слоем багровой крови.      Взмах скальпеля. Нечто отдалённо похожее на легкое полетело в таз. Надрез. Кожа на распухшем, покрывшимся ороговевшей коркой бедре разошлась в стороны, а из развернувшейся раны начал сочиться гнойный ихор. Альдринг сурово вздохнул. Ничего нового. Все это он уже видел.      Семь раз. Семь пациентов. Семь вскрытий.      Снова и снова одно и то же. Это могло быть рядовое вскрытие, как десятки тех, в которых он участвовал во время учёбы в «Чумном Доме», если бы не одна крайне странная и пугающая деталь. Медикарий отмечал её при каждом осмотре тел недавно погибших. Все органы работали, словно живые. Изуродованные легкие расширялись и спадали. Кишечник, как огромный червь проталкивал через себя недавно поглощенную пищу. Разбухший и воспаленный от содержимого, желчный пузырь продолжал исторгать из себя желчь. Сердце Миваль оставил напоследок. Именно оно интересовало больше всего, ибо только оно было по-настоящему мертво. Аккуратным движением чумной доктор отделил его от сосудов и из них начали вываливаться густые комки черной массы, словно кто-то смешал кровь с золой. Невозможно описать какой смрад тянулся от быстро разлагающейся крови, обогащенной пеплом. Само же сердце было похоже на уголёк. Почерневший, тлеющий комочек мяса, оплетенный сеткой сосудов.      Входная дверь настежь распахнулась. Сквозняк принёс зимний морозец и каплю свежего воздуха в затхлое, провонявшее трупным смрадом помещение. Со свежестью появился и шум толпы, окружившей дом медикария. Это ещё не была взбешённая толпа с вилами и факелами, готовая сжечь заживо виновника своих бед. Пока что это был лишь взволнованный люд, требующий ответов на свои вопросы. Между деревенскими жителями и Альдрингом стоял человек. Это был высокий мужчина, укутанный в теплый сюртук поверх чёрного гвардейского мундира. Ему было около сорока, но усеянное морщинами и застарелыми, уродливыми шрамами лицо делало его похожим на старика. Военная выправка выдавала в нём офицера, и для этого даже не нужно было видеть вышитый на левой стороне груди, торчащий из-под сюртука герб Длайманбеля. С шеи его свисал красный платок – символика коменданта города. Мужчина стоял, словно статуя: ни разу не пошевелившись, держа руки за спиной с гордо поднятой головой. Выглядел он так, будто вот-вот начнётся допрос и вести его будет именно он. Связанный в тугой хвост волосы колыхались на ветру. Единственное, что выдавало в нём человека, а не памятник, это то, как он покусывал тонкие губы, прячущиеся в коротко подстриженной бородке. Только офицер сделал вдох, чтобы поприветствовать медикария, как раздраженный Миваль начал      — На Неделю! На целую неделю вы опоздали господин Верлау, — от злости он машинально вонзил скальпель в стол, но влажный всхлип, с которым тот вошёл в прикованное к столу бедро свидетельствовал о том, что Миваль промазал. Когда Юноша это заметил, он стал говорить чуть тише. — Баратрей, вы обещали мне, что приедете до начала заморозков. Еще неделю назад вы должны были быть здесь! Где, Руин вас раздери, вы были? Возможно тогда, я смог бы вытащить её с того света, – Миваль указал на лежащую на столе Марию. — По крайней мере, был шанс, что она прожила бы на несколько дней дольше.      — Примите мои извинения, господин медикарий. По долгу службы вынужден был я отлучиться. — В ответ на это Миваль только тяжело вздохнул и потряс головой.      — Баратрей, я понимаю вас. Долг есть долг. Но и вы поймите меня, за моей спиной уже с пол дюжины смертей. Семь куч золы, развеянных на погосте, сейчас разносятся ветром по всему графству. Люди взволнованы. Они задают вопросы, Баратрей, но ответов у меня нет.      Комендант закрыл за собой дверь и сделал шаг вперёд. Шум улицы несколько поутих, а в комнату вернулось тепло.      — Я был в Демнире, мистер Альдринг. Это был прямой приказ Чумного Двора. Думаю, не нам с вами оспаривать его власть, — с наигранной серьёзностью произнес комендант. Это не было замечанием в адрес юноши. — Пришлось сделать крюк через Грейхольд. На Демнирском тракте сейчас неспокойно.      — Это же через всю северную окраину графства! Какая же забота заставила Чумной Двор гнать вас в такую даль, когда беда разгорается у них под носом?      — Увы, мистер медикарий, та же самая, по которой мы с вами сейчас беседуем. Демнир, Грейхольд, Морбрук. Везде ситуация ничуть не лучше. Ещё и эти мятежи, будь они трижды забыты Берриайтом… — он добрался до стола у дальней стены и опустился на грубо сколоченный стул. Только сейчас Миваль заметил, что комендант прихрамывает. Но даже так, он держал осанку, как заправский солдат.      — Вот оно как. —  Миваль поник. Из-за маски голос его делался ещё тише. — Значит по всему северу были похожие случаи?      — И не только на севере, — Баратрей окинул взглядом всю комнату. На мгновение его взгляд остановился на останках, прикованных к столу гвоздями и спицами. — Согласно донесениям, это происходит вдоль всей Гехерварской гряды: Касхе, Маршфог. С Кебрадорской стены приходят все более удручающие вести.      — Вдоль Гехерварской гряда? Но это же в Вайлетании! Неужели уже всё княжество…      — Ещё не всё, — попытался успокоить медикария Баратрей. — но ситуация всё ещё остаётся крайне напряженной, корв Альдринг.      — Миваль.      — Простите? – комендант приподнял бровь.      — Миваль. Зовите пожалуйста меня по имени. Мне так привычнее, – ответил юный чумной доктор, снимая запачканный кровью фартук. Он пододвинул к себе стул и тяжело рухнул в него, снимая запотевшие очки.      — Миваль, – медленно произнес офицер, словно пробуя имя на вкус. – я разговаривал со своими людьми в Демнире. Согласно докладам свирепствует эта богомерзкая хворь вдоль северо-западных окраин. У границ Марденланда, княжества Вайлетании и всё больше движется в сторону наших территорий. Собственно, о последнем вы уже в курсе.      — И никто ничего не может сделать? – чумной доктор накрыл тело простынёй.      Оно тут же пропиталось кровью. Очки и фартук Альдринг бросил в таз с дезинфицирующей водой. Из прорезей маски показались уставшие зеленовато-карие глаза, что казались почти черными из-за недельных мешков под ними. И без того обычно печальное лицо, скрываемое птичьим клювом, стало ещё мрачнее. Миваль не торопился снимать маску. Тонкие и густые брови его приподнимались, создавая на лбу морщинки, в которых скапливались пот и трупная копоть. Из копны черных, как смоль волос выпадало несколько седых прядей, которых не было ещё месяц назад. На вопрос медикария комендант Верлау ответил хмурым молчанием. Альдринг это заметил.      — Господин Верлау, Барон знает о вашем приезде?      — Ещё нет, но уверяю, он будет в ярости, когда узнает, — с легкой усмешкой выдал Баратрей. — Другого и не следовало ожидать, Миваль. Вы привлекли к себе слишком много внимания, отправив прошение в Чумной Дом. Да ещё и смерть вашего старосты…, Впрочем, старик сам виноват. Можно сказать, что ему повезло. Доживи он до моего приезда… Хотя это уже не ваша забота. Не могу не отметить и то, что вы переполошили некоторую часть аристократии Длайманбеля, когда просили приехать не абы кого, а самого Аритибуса Квинта. — Мивалю показалось, что комендант улыбается. — Я в какой-то степени вам даже благодарен, Миваль. Этим толстобрюхам давно пора было растрясти телеса. Потешно было наблюдать как…      — А что насчет Квинта? — перебил его Альдринг. – В письме вы сказали, что он не смог явиться лично, ибо был занят каким-то неотложным делом. Что, ради всех богов, может быть важнее?      — Мистер медикарий, не сомневайтесь. У корва Квинта была веская причина, связанная с нашим всеми любимым графом, — Верлау встал по стойке смирно и едва заметно склонил голову, будто хотел поклониться, но так, чтобы этого никто не заметил. — Но он просил меня передать от его имени свои глубочайшие извинения и глубокую благодарность всего Чумного Двора за неоценимый вклад в понимание... Эм, как вы её назвали? Запамятовал. — Угольная оспа, — ответил Альдринг, отворачиваясь от коменданта, словно того и нет.      Он подошёл к тазу с инструментами и начал стирать с них засохшую кровь краем белого платка.      — Звучит поэтично, чтоб её. — Эти слова Баратрей Верлау произнёс уже сидя на своём месте. Однако, медикарию они явно не пришлись по душе. Он развернулся так быстро, что едва не задел таз с инструментами.      — Поэтично? Не думаю, господин комендант, — двумя большими шагами он подошёл к столу, на котором всё ещё лежала накрытая простынёй внучка старосты. Он сорвал окровавленную ткань за одно резкое движение. И в этот момент Верлау понял, что мог нормально дышать только благодаря этой простыне. Миваль сопел в собственной маске.       — Посмотрите сюда, комендант! Нет, не отворачивайтесь, не прячьте нос. Посмотрите на неё. А лучше подойдите ближе. Вы видите здесь стихи или картины? Или может слышите из её уст пение, достойное сцены театра Фастози? – он швырнул простынь на пол. – Нет ничего поэтичного в омерзительной и бессмысленной смерти от мутаций и уродств, которые превращают тебя в груду бесформенного мяса, господин комендант. Есть только печаль, сожаление и циничная работа моих окровавленных рук.      Чумной Доктор отошёл от стола. У противоположной от Верлау стены стоял небольшой шкаф без дверцы. На его полках лежали скальпели, ножи и прочие необходимые инструменты. Миваль начал сгребать их все в походную сумку.      — А теперь, когда мы закончили с приветственной частью, Баратрей, давайте не будем тратить время и приступим к перевозке тела. Мортиурги уже заждались.      — Боюсь, корв Альдринг, это невозможно.