Часть 29. Чтобы что-то создать – нужно что-то разрушить.

Мы сидели за одним из больших столов в ресторане. С одной стороны Джессика Бан, Ханна, а потом Чан. Ровно напротив него сидела я, а потом Йохи, и моя мама. С двух сторон, как главы семейств, сидели мой папа и Джек Бан. — Всё-таки я настаиваю, чтобы вы не проводили свадьбу в первое воскресенье декабря, — произнесла моя мама, отламывая вилкой кусочек филе. Она была сегодня, на удивление, мила и тактична. И очень доброжелательна. — Идея объединять день женитьбы и твой день рождения, милая, — не самая лучшая. Все за столом затихли, ожидая развёрнутой аргументации, почему же она так говорит об этом. Но мама просто положила вилку и посмотрела на нас с лёгкой, почти ностальгической усмешкой. — Я вышла замуж за твоего отца, Сумин, шестого мая. И так вышло, что Эллисон появилась на свет тоже шестого мая, хоть и спустя большое количество времени. Казалось бы, красиво? Двойной праздник? — Она покачала головой. — В итоге весь фокус сместился. Вместо тоста за любовь — тост за материнство. Это… стирает индивидуальность праздника. Я не хочу, чтобы у вас так же украли ваш день. Пусть у твоего дня рождения будет свой торт, а у вашей свадьбы — свой. За столом повисла тишина, а затем раздался тихий, понимающий смешок Джессики Бан. — О, это так мудро! — воскликнула она. — Мы с Джеком поженились в конце августа, а его день рождения в начале сентября, и то он всегда ворчал, что его «забывают» между двумя датами. А тут и вовсе в один день! Чан посмотрел на меня, и в его взгляде я прочитала не разочарование, а облегчение. Он, как и я, был готов к бою, а получил… здравый, житейский совет, поданный с неожиданной нежностью. Даже Йохи, обычно скептичная, одобрительно кивнула. — Тогда… может, сдвинем немного? — осторожно предложил мой отец, глядя в календарь телефона. — Десятого декабря? — Десятого! — тут же подхватил Джек Бан. — Отличное число! Круглое, запоминающееся. И до праздников ещё есть время всё подготовить без спешки. Взгляды устремились на нас. Чан взял мою руку под столом, мысленно вспоминая своё расписание. И, удостоверившись мыслям, медленно кивнул сам себе. — Десятое декабря? — тихо переспросил он, ища подтверждение в моих глазах. Я кивнула с лёгкой улыбкой. Что-то было в этой дате… притягательное. Магическое. После того, как ее озвучили, мне словно захотелось взять эту дату, и никакую больше. Десятое декабря. Оно словно золотом покрылось в моём мысленном календаре. Напряжение «переговоров» растаяло, сменившись общим, почти ликующим настроением. Меню? Конечно, нужно что-то лёгкое, элегантное. Цветы? Ханна, у которой оказался неожиданный талант к флористике, сразу начала рисовать что-то в блокноте, споря с моей мамой о сочетании белых пионов и эвкалипта. Йохи тут же взяла на себя подбор заведения, в котором можно было отпраздновать — она, как самая младшая из нас, была телефонным поколением, которое может найти что угодно и где угодно. Моя мама и Джессика Бан, обнаружив общую любовь к классической музыке, уже обсуждали, какой струнный квартет будет уместнее. — Живая музыка, конечно, очень нужна, например, во время церемонии, — мягко начала я, вставляя свои пять копеек в диалог и сдерживая смущенно-хитрую улыбку от того, что собиралась сказать дальше. — Но на сам праздник, на одну определённую песню давайте наймём… Дрейка? Я знала, что это один из любимых исполнителей Чана. И в одном моменте его этот музыкальный вкус пересекался с моим — песня с записью голоса Майкла Джексона «Don't matter to me», под которую я бы очень хотела станцевать первый свадебный танец с Чаном. В живом выступлении Дрейка, да. Глаза Чана тут же засветились, и он взволнованно сжал мою ладонь под столом. Словно ребенок, который подслушал, что на день Рождения ему точно-точно подарят лего-феррари, которое он давно хотел. Я знала. И потому лишь тепло улыбнулась. — И Гарри Стайлза, — заключила довольно я. — Минхо от счастья изойдется, — весело улыбнулся Чан, и я видела, как его глаза светились. Не от бывшего участника One Direction, а от самой сути сегодняшнего сбора. От установки даты, после которой он сможет назвать меня своей женой. — Ну, — флегматично протянул мой отец, откладывая телефон. — Хоть не Леди Гагу, и на том спасибо. Задача пока выглядит осуществимой. — Ну, раз не Гагу, то ладно, — с комической серьёзностью заключил Джек Бан. — Значит, ищем этого Гарри. Йохи, надеюсь, он не слишком занят? — Папа, — вздохнула Ханна, качая головой, но улыбаясь. — Это один из самых популярных артистов в мире. Но… — она бросила на нас с Чаном понимающий взгляд, — …для такого случая, может, и сделает исключение. Мы же команда, да? Все засмеялись. И в этом смехе, в этой новой, почти невероятной задаче, не было больше разделения. Было наше общее, немного безумное дело — построить праздник, который будет звучать как саундтрек к нашей любви. А дальше мы начали обговаривать список гостей… Который изо всех сил старались не делать большим. С моей стороны были родители, две сестры и брат, а также я не могла обойтись без своей уже подруги-коллеги Ынсук и… Сонми. В последнее время мы с ней часто переписывались и даже пару раз сходили выпить кофе, она приглашала меня в закрытый парк аттракционов, где снимала клип к одной из песен грядущего альбома. Со стороны же Чана также были родители, Ханна, и от7, куда же без наших ребят. И ещё несколько знакомых из шоу-бизнеса, с которыми он оставался в тесном контакте. Итого выходило порядка 20 гостей, что хорошо укладывалось в наши планы о закрытой свадьбе.

***

Прошло несколько дней, наполненных не свадебными хлопотами, а привычным рабочим ритмом. Десятое декабря маячило на горизонте как далёкая, тёплая цель, но и про обыденную рутину будней забывать не стоило. Всё-таки, жить нужно сейчас, а не в постоянно ожидании, а то и не заметишь, как упустил множество прекрасных моментов. Я сидела в своём кабинете на поликлиническом приёме, пролистывая электронную очередь. Последний пациент перед перерывом. Имя заставило меня на секунду замерть, а потом фыркнуть от сдерживаемое смеха. Я даже перечитала ещё раз. Райан Гослинг. 24 года. Жалобы: «Боль в области голеностопа». Я рассмеялась тихо. Видимо, кто-то из интернов решил подшутить, ну не в самом же деле ко мне заявится голливудская звезда. Нажала кнопку вызова, всё ещё давясь смехом. Дверь открылась. И в кабинет, прихрамывая, опираясь на стену и стараясь не наступать на правую ногу, вошёл… Ким Сынмин. Но это был не Сынмин, которого все знали. На нём был немыслимый парик цвета пыльной сливы, съехавший набок, огромные очки «а-ля библиотекарь 80-х», скрывающие умный взгляд, и явно чужой, мешковатый свитер. Но ничто не могло скрыть характерную линию скул и эти губы, поджатые от явных мучений — от вполне реальной боли, смешанной с усилием не заржать от всей этой ситуации. Он тяжело опустился на стул перед моим столом, осторожно приподняв травмированную ногу. — Докто-о-ор, — заныл он с преувеличенной, но немного наигранной тоской. Однако его голос, чистый и поставленный даже в стоне, выдавал его с головой, но в нём слышалось и настоящее напряжение. — Это катастрофа. Всё пошло не так. Я пытался… повысить свой перформанс на репетиции и… потерпел крах. В прямом смысле. Я тут же переключилась из режима «над шуткой» в режим «врач». Моя улыбка сменилась сосредоточенностью. Я встала, обошла стол и присела перед ним на корточки, уже не обращая внимания на парик. — Где именно болит? Покажи. — Лодыжка. И пятка. Как будто на гвоздь наступил, который почему-то оказался внутри сапога, — он снял очки, и на его лице, наконец, отразилась усталость и досада. — Менеджеры хотели везти в другую клинику, инкогнито. А я сказал, что у меня есть личный доктор, который точно не ливанёт фото в сеть и… — он сделал паузу, и в его глазах блеснул тот самый плутовской огонёк, — …и которая оценит мой кризисный грим. Я аккуратно, уже профессиональными движениями, начала пальпировать его голеностоп, наблюдая за его реакцией. Он вздрогнул, когда я нажала на определённую точку. — Не критично, но неприятно. Скорее всего, растяжение и ушиб пятки. Рентген сделать нужно, чтобы исключить трещину. А «Райан Гослинг» — это что, часть кризисного грима? — спросила я, поднимаясь и возвращаясь за стол, чтобы выписать направление. — Это часть попытки сохранить лицо, когда нужно идти в людные места, — он вздохнул, сминая в руках нелепый парик. — И… в машине меня ждёт гонец. С супом. И с поручением выкрасть тебя, как только ты поставишь меня на ноги. Я не могла не улыбнуться, выписывая направление. Даже травмированный, он был здесь как посланник — от Чана, от их общего мира, который теперь настойчиво и заботливо вписывался в мой. — Сначала рентген, мистер Гослинг. И выпишу обезболивающее, постарайся не нагружать эту ногу хотя бы пару недель. Я понимаю, график, но… Постарайся. — Хорошо, — кивнул парень, — Меня уже сняли с ближайшего фанкама, поэтому несколько дней отдохнуть всё же есть. Это подготовка к выступлению для KGMA… Вымотала. Я сочувствующие поджала губы, протягивая Сынмину рецепт на обезбол и направление, а после снова поднялась и обогнула стол, поправляя его парик на место. — Если трещина исключится, можешь нанять массажиста для ноги, это поможет быстрее вернуться в строй при ужатом графике. Отодвинув ящик, я нашла нужную ампулу, чтобы облегчить его боль на ближайшие пару часов. Чтобы он смог нормально дойти до рентгена и вернуться домой. Сделав укол в голень, избегая сосудов, я оставила шприц на столе, чтобы медбрат потом его разобрал на составляющие для мусора, и вышла проводить, а после встретиться с Крисом. Дни летели один за другим, Чан часто пропадал на репетициях, а я брала больше смен, остро ощущая, что дома мне просто совершенно нечем заняться.

10 Ноября

Свисток кофе-машины в ординаторской звучал как последний звук, способный отсрочить мою сонливость. Я только что вернулась после двух сложных, но успешных операций, руки ещё помнили ритм, а в голове крутился послеоперационный протокол для моего последнего пациента. Утро полностью вступало в свои права. И тут на пороге появилась старшая медсестра, Пак-сам. Её лицо, обычно дружелюбное и уставшее, было высечено из камня. — Доктор Шеппард. Вас срочно просят в кабинет главного врача. И директора по развитию. Голос был ровным, без интонации. Ледяная формальность. В больнице это означало только одно: ничего хорошего. Я внимательнее всмотрелась в её лицо — без эмоций, словно камень. Слишком явно каменное, будто она напряжена. Сердце ёкнуло, но я лишь кивнула, снимая халат. «Срочно просят» директора по развитию, человека в идеальном костюме, который обычно интересовался только статистикой заполняемости палат и отчётами для инвесторов. Это не было связано с медициной. Это было связано с бизнесом. Хуже него только встречи с эпидемиологами. Кабинет главврача, всегда пахнущий старыми книгами и антисептиком, сегодня благоухал дорогим парфюмом директора по развитию, г-на Ли. Они оба сидели за огромным столом: главврач, осунувшийся и избегающий моего взгляда, и г-н Ли, безупречный, с планшетом перед собой и лёгкой, сочувственной улыбкой, которая не дотягивалась до глаз. — Доктор Шеппард, садитесь, пожалуйста, — начал г-н Ли. Его голос был маслянисто-гладким. — Мы ценим ваше время, особенно после операций. И, разумеется, мы невероятно ценим вас как специалиста. Ваша работа, ваши инновации… вы — лицо нашей больницы. Он сделал паузу, давая сладким словам осесть, а мое сердце забиться в странном, неприятном предчувствии. Я медленно подняла одну бровь, побуждая продолжить. — Именно поэтому ситуация, в которую мы все попали, вызывает у нас особую боль. Он повернул ко мне планшет. На экране был скан официальной жалобы. Знакомое имя — пациент с хроническим спондилитом, который на прошлой неделе не давал мне прохода. — Пациент Ким Минсок подает официальную жалобу на унижение человеческого достоинства и непрофессиональное поведение, — продолжил г-н Ли, пальцем выделяя строчки. — Он предоставил аудиозапись. Он нажал кнопку. Из динамиков полился мой собственный голос, сдавленный, резкий, на грани срыва: «— Вы что, не понимаете, где находитесь? Это не фан-встреча! У вас серьёзное состояние, а вы играете в поклонника! Уважайте, наконец, это место, других пациентов и хоть немного — себя!» В тишине кабинета мои же собственные слова, вырвавшиеся на прошлой смене, прозвучали ужасающе грубо. Без контекста его ежедневных подкарауливаний, навязчивых вопросов не о болезни, а о Чане, попыток сфотографироваться. Без того, как он в тот день ворвался в ординаторскую, когда я только села перекусить между операциями. Без моего трёхдневного истощённого терпения. — Это… вырвано из контекста, хотя я сказала всё по факту, — голос мой прозвучал хрипло. Всё моё нутро сжалось, а в горле пересохло. — Этот пациент систематически нарушал границы, мешал работе. Я просила его остановиться. Вежливо. Несколько раз. — Мы вам верим, доктор Шеппард, — главврач наконец заговорил, и в его глазах читалось искреннее сожаление и бессилие. — Но жалоба — официальная. А запись… — он развёл руками. — По уставу нашего медицинского холдинга, тон, допущенный врачом в разговоре с пациентом, должен быть безупречным. При любых обстоятельствах. Мы — учреждение премиум-класса, и это серьезный удар по репутации нашей больницы. Г-н Ли снова взял слово, его сочувственная маска слегка сползла, обнажив сталь. Конечно, в этом человеке никогда не будет ничего, кроме жажды собственной выгоды, а я сейчас превратилась в косточку поперёк его горла. — Доктор Шеппард, вы сейчас — публичная фигура. Ваша личная жизнь, к сожалению, стала частью нашего рабочего процесса. После вашего выступления на гала-ужине интерес к вам… вышел из-под контроля. Этот инцидент — не первый и, мы опасаемся, что не последний. Каждый ваш рабочий день теперь сопряжён с риском подобных провокаций. Это создаёт угрозу репутации клиники, нарушает покой других пациентов и, что главное, мешает вам работать. Мы не можем этого допустить. Они смотрели на меня, и я, наконец, поняла. Это не было разбирательством. Это был приговор. Решённый ещё до того, как я зашла в кабинет. — Что вы предлагаете? — спросила я, и голос, к моему удивлению, звучал ровно. Г-н Ли выложил на стол заранее подготовленный документ. — У нас есть два пути. Первый — формальный. Вы получаете строгий выговор с занесением в личное дело, публичное извинение перед пациентом и проходите обязательный двухмесячный курс по коммуникациям и этике. После этого… мы будем вынуждены перевести вас в наш исследовательский центр в Тэджоне. Вдали от пациентов и прессы. На позицию старшего научного сотрудника. Меня затошнило. Тэджон. Лаборатория. Бумаги вместо живых людей. Скальпель, который будет резать только документы. Стараясь дышать ровно, я облизнула пересохшие губы и на миг почувствовала сдавливающую боль в голове. — А второй? — прошептала я. Главврач потупил взгляд. Г-н Ли вздохнул, как будто делал мне одолжение. — Второй — это увольнение. По соглашению сторон. Без скандала. Вы уходите тихо. Мы выдадим вам безупречные рекомендации… как хирургу. Ни слова об этом инциденте. Вы сможете устроиться в любую другую клинику. Возможно, менее публичную. Комната поплыла. Они предлагали мне выбор между профессиональной смертью в изгнании и позорным, хоть и тихим, изгнанием. И всё из-за одной сорвавшейся фразы, вырванной из контекста, и из-за моей же популярности, которая из козыря превратилась в петлю на шее. — Мне… нужно подумать, — сказала я, вставая. Ноги были ватными. — Конечно, — кивнул г-н Ли, его улыбка вернулась. — У вас есть до конца дня. Но, пожалуйста, поймите нашу позицию. Мы должны думать о больнице. О двух тысячах других сотрудников. Мы не можем позволить, чтобы один человек, каким бы блестящим он ни был, стал источником риска. С вашей-то разгоревшейся славой… Любые конфликты будет очень трудно потушить. Я вышла из кабинета. Дверь закрылась за мной с тихим, но окончательным щелчком. В глазах стояла не жгучая слеза обиды, а холодная, ясная пустота. Они только что объяснили мне, что моя ценность как врача перевешивается моей опасностью как «публичного актива». И в их мире логики и репутационных рисков они были правы. Коридор до моего кабинета проплыл как в тумане. Я шла на автопилоте, чувствуя на спине тяжёлые, полные жалости или любопытства взгляды коллег. Новости в таких стенах разносятся со скоростью света. Все уже знали. Я закрылась в кабинете, повернула ключ. Тишина ударила по ушам. Здесь всё было моим, знакомым до каждой царапины на столе: дипломы, фотография с первой самостоятельной операцией, глупая открытка от Хёнджина с нарисованным динозавром в хирургической шапочке. Мой мир. Мой оплот. Который только что объявили зоной отчуждения. Руки дрожали. Я попыталась взять чашку, чтобы налить воды, но пальцы не слушались, и стекло звякнуло о край раковины, чудом не разбившись. Усталость двадцати четырёх часов дежурства навалилась разом, смешавшись с шоком. Я уперлась ладонями в холодную сталь раковины, глотая воздух, пытаясь подавить подкатывающую тошноту — уже не утреннюю, а от чистого отчаяния. Я — риск. Мои руки, спасавшие жизни, мои знания, моя преданность этому месту — всё это теперь сводилось к двум словам в отчёте для инвесторов. Я видела их лица: сожаление главврача и холодный расчёт директора. Для них решение было уже принято. Мне лишь предложили выбрать форму казни. Взгляд упал на телефон, лежавший на столе. Часы показывали семь утра. Чан, наверное, уже во всю тренировался. Последние дни перед отъездом на KGMA он выкладывался на репетициях, приходил домой вымотанный, но с горящими глазами. Это был его важный момент, долгожданное признание. Он ждал этого. А я… я должна была сказать ему это. Что меня, определённо, увольняют. Что карьера, которую я выстраивала с таким трудом, рухнула из-за одной записи и кучки бюрократов. Что я стала обузой для места, которое любила. Сердце сжалось в тисках. Я не хотела его расстраивать. Не хотела быть ещё одной проблемой, тенью на его собственном триумфе. Мы так долго учились быть опорой друг другу, а не грузом. Жизнь — ебучие американские горки. Но молчать было невозможно. Эта новость была слишком большой. Она заполнила кабинет, давила на виски. Если я не выплесну её сейчас, она разорвёт меня изнутри. Я взяла телефон. Пальцы, привыкшие к точным движениям, сейчас с дрожью набирали сообщение. Сначала сухо, по-деловому: «Чан, у нас проблемы. Меня вызывали к руководству. Грозят увольнением». Стерла, поджимая губы. Слишком резко. Он запаникует. Попробовала снова, голосом, который слышала внутри: «Крис, я не знаю, как это сказать… Со мной только что случилось что-то ужасное на работе». Снова стерла. Слишком драматично. Он сорвётся с репетиций. Вздохнув, я постаралась собраться. Нужно что-то нейтральное, нужно как-то начать. Задать ритм диалогу. И я медленно начала печатать, проверяя каждое слово.

Сумин

Как ты? Дошёл уже до стадии

«ненавижу эту хореографию» или

ещё на «это гениально»? ✨

여보 Прочно застрял на «мои кости издают звуки, которых не должно быть в природе». Но гениально, да. Устал, как собака. Вечером вернусь, завтра вылет. Соскучился по своему доктору. Ты как? Как дежурство? Он спрашивал. Дверь была приоткрыта. Теперь нужно было решить — шагнуть в неё или мягко прикрыть. Я посмотрела на стены своего кабинета, на дипломы, которые, кажется, скоро придётся снимать. Нет, закрывать нельзя. Но и обрушивать всё сейчас — тоже.

Сумин

Сутки пережили. А вот утро…

интересное, вызвали на ковёр.

Дома расскажу подробнее.

И выключила телефон, растерянно прикусывая губу. Я знала, волноваться всё ещё нельзя, но это была патовая ситуация. Мутным взглядом я обвела ещё раз свой кабинет, запоминая мельчайшие детали, вспоминая всех интересных пациентов, помогающего медбрата, случай с пистолетом… Будто это было в параллельной реальности. А здесь и сейчас этот кабинет начал казаться тюрьмой. Меня всё равно вышвырнут отсюда, какое бы решение я ни приняла. А здесь мне ничего и не принадлежало — всё это изначально было лишь инструментом, где бюрократия и имидж становятся важнее лечения. Что ж, пусть так, и тогда наши пути с этим местом действительно расходятся. Вернувшись в кабинет главврача, я спокойно положила заявление об увольнении в белом конверте с черными иероглифами, молчаливо подтверждая — я выбрала второй вариант.