Часть 28. Мероприятие и Pepero-game

Я смотрела на своё отражение в зеркале и не могла оторвать взгляд от своего платья. Оно словно соткано из лунного света — светло-бежевое, невесомое, струящееся, как лёгкий утренний туман. Глубокий V-образный вырез подчёркивал линию шеи, придавая облику нотку загадочности, а расклёшенные рукава с оборками напоминали крылья сказочной птицы, готовой порхать. Глубокий вырез, обещавший откровение, у шеи прикрывался мягкой, диагональной полосой ткани. Она ложилась на ключицу как случайная складка, а сзади спадала каскадом струящихся лент. Эта деталь — будто случайная, но такая спланированная — прятала следы страсти Криса на моей шее, создавая невинный и целомудренный образ. Платье облегало фигуру, но не сковывая, а, наоборот, даря ощущение свободы, лёгкости, при этом красиво убирая вид на небольшой животик. Его совершенно не видно под этим шлейфом лёгкости. Босоножки на небольшом, устойчивом каблуке, и мне остаётся лишь один элемент. Кольцо. То самое помолвочное кольцо, которое Крис так долго не решался мне подарить. Знак нашей помолвки, которая, на удивление, прошла не торжественно, не где-нибудь в Париже на Эйфелевой башне, не в старинном ресторанчике Рима… А прямо в моей кровати, даже без вопроса. Но теперь это кольцо значило чертовски много — гораздо больше, чем если бы оно было подарено раньше. Изумительной работы изящный, с несколькими камнями, уложенными в форме цветка. Моё. Надеваю его аккуратно на безымянный палец, где в ближайшем, хоть ещё и без точной даты, будущем прибавится обручальное. Игриво смотрю на свое отражение в зеркале — мои волосы отрасли настолько, что я спокойно могла носить прическу маллет — с челкой-шторкой и укороченным затылком. Небольшие стрелки с растушеванной, второй линией поверх века — единственное, что выбивалось из милого образа, добавляя нотку лисьей бунтарности. Хитрая ухмылка тронула мои губы. У меня была практически неделя, чтобы сделать ход конем, и явиться на мероприятие не только, как спутница Банчана… Но и сделать свой вклад, неожиданный, но столь ожидаемый. Лимузин был тихим, как сама ночь за тонированными стеклами. Я скользнула на мягкое заднее сиденье, ощущая, как шифон платья шелестит о кожу обивки. Пахло чистотой, дорогим кожаным салоном и едва уловимыми нотами древесного парфюма — явно Хёнджина. Крис был уже внутри. Увидев меня, он замер на долю секунды, и в его глазах мелькнуло восхищение и облегчение. Чан боялся, что я последний момент я откажусь, и он не смог бы меня за это осудить… Но я была здесь. Он молча протянул руку, и его теплые пальцы обхватили мои, нашёптывая без слов: «Спасибо. Ты прекрасна». С другой стороны в салон, словно ворвавшись порывом свежего, немного безалаберного ветра, впрыгнул Хёнджин, отходивший на этот момент к багажнику. — О! Птичка преобразилась! — Его голос, громче, чем того требовала обстановка салона, прозвучал как добродушный щелчок по лбу. Он плюхнулся напротив нас, развалившись с видом хозяина положения по диванчику, и тут же выпалил: — Слушай, а ты не улетишь? Платье-то воздушнее облака. Чан, ты её за руку держи покрепче, а то упорхнёт к первому же буфету. Я фыркнула, чувствуя, как напряжение от предстоящего мероприятия тает под напором его дурашливости. — Пока не планирую. Но если увижу там твой любимый чизкейк, то никакие силы земные меня не удержат. Предупреждаю. —Без проблем, — Хёнджин щёлкнул пальцами. — Укажу цель, прикрою отход. Командная работа. Машина тронулась. Хёнджин на секунду затих, разглядывая нас обоих своим острым, всё подмечающим взглядом. Шутливая маска сползла, обнажив что-то тёплое и каменное-надёжное под ней. — Ладно, шутки в сторону, — сказал он неожиданно просто. — Я тут, пока вы глазками стреляли, кое-что осознал. — Он посмотрел на наши с Чаном сцепленные руки на коленях и на моё кольцо. — Вы, ребята, молодцы. Серьёзно. Он сделал небольшую паузу, чтобы слова легли именно так, как надо. — Я рад. Чёртовски рад. За вас двоих. И за… э… В общем, за вас троих. — Он смущенно махнул рукой, но взгляд его был кристально честным. — Если что — я на подхвате. Знаете меня. Могу и советы дурацкие давать, и в магазин за солёными огурцами сгонять, и… — он хитро прищурился, — …истории из детства Чана за бутылочку вишнёвого сока рассказать. Самые позорные. Крис наконец отреагировал, тихо фыркнув: — Попробуй только. — О, как он зажигал! — Хёнджин тут же вернулся к своему обычному тону, но атмосфера в салоне уже изменилась. Стала плотнее, уютнее. Он сказал всё, что нужно, и тут же дал отступление, чтобы не давить. — Главное, Птичка, — снова обратился он ко мне, уже с прежней лёгкой усмешкой, — чтоб ты сегодня не перетрудилась. А то Чан потом опять ходить будет как привидение, всех пугая своей заботливой миной. Я рассмеялась, глядя на мелькающие за окном огни. Автомобиль потихоньку собирал остальных участников, которые, на удивление, каким-то образом тоже уже были в курсе беременности и помолвки. У кого же язык без костей? Каждый, кто запрыгивал в салон, сначала обнимал меня, рассыпаясь в поздравлениях, и лишь потом устраивался на одном из свободных мест. Хёнджин натянул в тёмном салоне солнцезащитные очки, делающие его гораздо пафоснее, и с этого вида мне постоянно хотелось смеяться. Зал отеля «Гранд Хёндэ» был просторным, залитым мягким золотистым светом, наполненным приглушённым гулом голосов и звоном хрусталя. Воздух вибрировал от смеси дорогих духов, аромата цветов и запаха изысканной еды с фуршетных столов. Я двигалась между островками гостей, впитывая атмосферу и наблюдая, кого из звёзд я всё же знаю. Было даже интересно, пока… Пока мой взгляд сам собой не нашёл его. Чан стоял у высокой колонны, возле одного из столов со снеками. Рядом с ним, смеясь и что-то оживлённо рассказывая, жестикулируя изящными руками, была Соён из (G)I-DLE. Я знала про их дружбу. Больше, чем дружбу — про тот самый, давний интернет-мем, про «давайте все переженимся и будем одной большой семьёй». Я сама когда-то улыбалась этому. Они были коллегами, почти что братьями и сёстрами по цеху, прошедшими схожий путь. Головой я всё это понимала отлично. Но в груди что-то холодное и тяжёлое резко сжалось, а потом рассыпалось жгучими иголками по всему телу. Он улыбался. Не той официальной, сдержанной улыбкой, с которой здоровался с другими. А той самой, редкой, настоящей — когда глаза прищуриваются, а в уголках губ появляются мелкие, тёплые морщинки. Он слушал её, слегка склонив голову, и в его позе не было ни капли той напряжённой осторожности, с которой он обычно держался на публике. Была только лёгкость. Та самая лёгкость, которая сейчас должна была принадлежать мне. Соён что-то сказала, и он рассмеялся — тихо, но от души, покачав головой. Она в шутку толкнула его плечом, и он позволил себе это — этот дружеский, фамильярный жест. Разум засыпал меня логичными, неопровержимыми аргументами. Они друзья. Они давно знакомы. У тебя его кольцо на пальце. У тебя его ребёнок под сердцем. Ты здесь, с ним. Это ничего не значит. Но в груди всё равно расплывалась тихая, ядовитая волна уязвимости. Внезапное, острое чувство, что я здесь — чужая. Что их мир, этот мир лёгкого общения, общих шуток и годами наработанного взаимопонимания, для меня до сих пор закрыт. Я резко отвела взгляд, как будто меня ослепили. Мне захотелось, чтобы он обернулся. Увидел меня. Подошёл. Чтобы его рука снова нашла мою, и этот простой жест стёр бы глупые, несправедливые уколы ревности. Я мотнула головой, отпивая сок из бокала. Какая дурость лезет в голову…

Третье лицо

Чан уже собрался попрощаться с Соён лёгким кивком — он почувствовал внутренний зов, потребность найти Сумин глазами в толпе, проверить, как она, — когда движение на периферии зрения заставило его замереть. Она шла. Но не к нему, и не к выходу. Она шла мимо, целенаправленно и спокойно, глядя прямо перед собой. Её воздушное бежевое платье казалось призрачным пятном, плывущим сквозь тёмные смокинги и яркие вечерние наряды. Он на мгновение застыл, не понимая. И в этот момент ведущий со сцены объявил: — А сейчас мы приглашаем особых гостей — тех, чей вклад в наше общее дело измеряется не только щедростью, но и реальными действиями, спасшими жизни. Прошу наших героев в белых халатах на сцену! Свет в зале приглушился, и на огромном экране за спиной ведущего вспыхнуло чёткое, изображение больницы, где работала Сумин. Холодок пробежал по спине Чана. Он увидел, как Сумин, не оборачиваясь, поднялась по невысоким ступенькам на сцену. К ней присоединились двое — молодой врач в очках и ее хорошая знакомая, всегда улыбчивая девушка-врач приёмного покоя, Ынсук. Они стояли на сцене, под этим светом платье Сумин превращало её в строгую, почти святую фигуру ангела. — Уважаемые гости, — начала Ынсук, её мягкий голос звучал в микрофон чётко и уверенно, — когда происходит катастрофа, первое, что рушится — система. Наша команда работает над тем, чтобы этот хаос превратить в порядок за считанные минуты. Мы разработали и внедрили алгоритм экспресс-сортировки пострадавших прямо на месте ЧП, используя систему цветовых маркеров и мобильное приложение, которое связывает нас со скорой ещё до её прибытия. Это позволило сократить время до оказания критической помощи на 40%. Зал слушал в почти полной тишине. Чан не мог оторвать взгляда от Сумин. Она стояла, спокойная, с прямыми плечами, её лисья чёлка и стрелки теперь казались не дерзостью, а частью образа уверенного профессионала. Затем слово взял молодой врач в очках. — Следующий шаг — безопасная транспортировка, — сказал он. — Стандартные шины часто громоздки и могут усугубить травму. Наш отдел, под руководством доктора Сумин Шеппард, разработал и запатентовал серию лёгких, пластичных шин с эффектом «памяти формы». Они активируются теплом тела, идеально облегая конечность, фиксируя её без лишнего давления. Это уже применяется в наших машинах скорой помощи и в мобильных госпиталях. И вот настала её очередь. Сумин сделала небольшой шаг вперёд к микрофону. — Но травмы бывают разными, — её голос был низким, ровным и проникающим. — Шея, позвоночник… Стандартные воротники Шанца и шины Крамера — это классика, но в условиях хаоса они могут быть громоздки, неудобны и даже травматичны при неправильном наложении. Мы подумали: почему бы не дать этим инструментам «интеллект» и адаптивность? Она нажала кнопку на пульте. На экране появились 3D-модели. — Мы модернизировали шину Крамера, встроив в неё сенсоры давления. Теперь она не просто фиксирует — она показывает на планшете, не перетянута ли повязка, не нарушено ли кровообращение. А воротник… — на экране появилась анимация нежной, облегающей конструкции, — это теперь не жёсткий каркас, а «умный» конверт из биополимерной пены. Он подстраивается под изгибы шеи, не давит, а обнимает. И так же, как и шина, передаёт витальные данные нам в систему ещё до приезда в больницу. — Она сделала небольшую паузу. — Иногда спасение — это не только скальпель. Иногда это вовремя поданная рука… и правильная, бережная фиксация. Она закончила. В момент, когда она слегка жестикулировала рукой с микрофоном, луч света упал под идеальным углом, делая блик на помолвочном кольце. Не заметить это мог бы только слепой. Зал взорвался аплодисментами. И в этот же момент по периметру, из теней у колонн и из-за спин дальних стульев, началась почти неслышная щелчковая симфония. Папарацци, получившие аккредитацию на благотворительный вечер, начали делать снимки. Но, на удивление… Совершенно без вспышек, чтобы никого не потревожить. Чан стоял, заворожённый. Его сердце колотилось от восторга. Его Сумин только что превратила профессиональную презентацию в тонкое, элегантное заявление. Она показала всему миру, кто она: не просто спутница, а хирург, изобретатель, спаситель. И в довершение всего, теперь мир увидит и её кольцо на безымянном пальце. Он даже не заметил, как Соён тихо присвистнула рядом: — Блин… Она не просто потрясающая. Она — нечто. Чан ничего не ответил. Он уже шёл к ступенькам у сцены, протягивая руку на встречу своей невесте, чтобы помочь ей спуститься. Его взгляд, полный немого, пьянящего обожания, был прикован только к ней. Сумин едва заметно кивнула и положила свою ладонь ему на протянутую руку, чувствуя, как его пальцы бережно, но крепко смыкаются, поддерживая. Он помог ей спуститься по коротким ступенькам, и в тот момент, когда её нога коснулась пола, его вторая рука легла ей на талию, слегка притягивая к себе, заботливо и несколько собственнически. Камеры, ещё не отведённые от сцены, тут же перевели объективы на них. Особенно когда Чан, не выпуская её руки, повернулся, чтобы вести её от сцены, и свет снова поймал их сцепленные пальцы — её изящную руку с тем самым сверкающим цветком, укрытую в его широкой, безопасной ладони. Это был кадр, который к утру будет повсюду. — Ты была бесподобна, — произнёс он тихо, губами почти касаясь её уха, пока его рука тянулась к серебряному подносу с миниатюрными тарталетками. — Просто… я в шоке. В хорошем. — Я же предупреждала, что что-нибудь придумаю, — она взяла предложенную им закуску, улыбаясь. — План был гениальным, — он согласился, и в его глазах играли искорки. Затем его выражение стало чуть более серьёзным, деловым, но с подводным течением волнения. — Кстати, не успел тебе сказать до церемонии, но я кое-что уладил. Он сделал паузу, давая ей приготовиться. — Я договорился. О встрече семьями. Сумин замерла с тарталеткой в пальцах, глаза округлились. — Что? — Всё согласовано со всеми. Билеты куплены, — он говорил быстро, словно боялся, что она прервёт. — Послезавтра. Мои прилетают утром. Твои, как договорились, подъедут к обеду. Будем обсуждать. — Последние слова он произнёс с особой, почти церемониальной весомостью, и в его взгляде читалось немое: Свадьбу. Нашу свадьбу. Сначала в груди у неё вспыхнул чистый, яркий огонёк радости. Он сделал это. Взял инициативу, обошёл все возможные препятствия, организовал то, о чём она даже боялась заикнуться. Её губы сами растянулись в широкую, счастливую улыбку. — Правда? Все согласились? Твоя мама… и моя? — спросила она, и в голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая тревога, которую он сразу уловил. — Правда, — он твёрдо кивнул, но в его глазах промелькнула тень той самой сложности, о которой она подумала. — Мои в восторге. Твоя мама… — он слегка замялся, подбирая слова. — Она сказала: «Наконец-то мы обсудим это с должной серьёзностью». Сумин едва заметно зажмурилась. Может, это ещё один шанс показать ей, что отношения могут быть серьёзными, ответственными, и при этом честными и открытыми. Радость от его поступка никуда не делась — она горела тёплым, ярким пламенем где-то под рёбрами. Но теперь её окружал целый частокол тревог. Не дай бог, она будет вести себя… «по-домашнему». — И… — Чан добавил, внимательно наблюдая за её реакцией, — Йохи тоже приедет. Сказала, не пропустит такое событие. Это известие вызвало новый, смешанный вихрь чувств. Йохи, её маленькая, прелестная сестрёнка, что оставалась такой в глазах Сумин всегда. Как она рада ее видеть! Ведь этим летом они даже толком не виделись. — Ханна тоже приедет, — тихо улыбнулся Чан, оставляя невесомый поцелуй на щеке Сумин. Внутри него трепетали взволнованные бабочки. — Но как же я хочу назвать тебя уже своей супругой. — О боже, — вырвалось у Сумин почти бессознательным шёпотом. Она смущённо опустила голову, прикусывая губу. Конечно, ей тоже хотелось. Всё казалось таким идеальным, будто сон.

Первое лицо

Разговор о грядущем семейном совете на мгновение сгустил реальность, но вокруг нас уже происходила метаморфоза. Официальная часть вечера отзвучала последними аккордами благодарственной речи. Освещение стало еще более приглушенным, теплым, музыка сменилась на непринужденный лаунж с чуть слышным битом. Гости расслабились, смокинги были расстегнуты, смех стал громче и естественнее. Благотворительный ужин плавно перетекал в ту самую закрытую вечеринку «для своих», где можно было наконец выдохнуть. Чан не сводил с меня глаз. Он уже буквально порывался каждый раз предложить мне уйти, когда я взглядом обводила зал, хотя и сам понимал, ещё час ему точно нужно здесь быть, по контракту. Теперь же, под эту расслабляющую музыку, я была более спокойна и могла этот час спокойно тут провести. — Пойдем, кое с кем познакомлю, — он тихо взял меня за руку, улыбаясь, и повёл через столы. Мы остановились у небольшой группы возле высокой стойки. И среди них была она. Ли Сонми. В жизни она казалась ещё более хрупкой и изящной, чем на сцене, но в её спокойной позе и внимательном взгляде чувствовалась та самая, фирменная уверенность. — Сонми-сси, — Чан кивнул с уважительной непринужденностью. — Позвольте представить. Это Сумин Шеппард. Сумин, это Ли Сонми. Я почувствовала лёгкий ступор. Это была артистка, чей грядущий альбом я ждала, как откровения. Благодаря Чану, у которого, видимо, были свои тёмные каналы в индустрии, мне удалось послушать даже не превью, а почти готовый припев одной из треков. И тот самый припев из «Cynical» с его гипнотичным, насмешливо-грустным наложением вокала и битом, бьющимся как нерв, засел у меня в голове намертво. — Очень приятно, — сказала я, делая поклон. Голос, к счастью, не дрогнул. — Для меня большая честь. Я… ваш новый альбом жду с трепетом. Особенно после того, как… э-э… случайно услышала отрывок. «Cynical» — это что-то невероятное. Глаза Сонми расширились от искреннего удивления, а затем в них вспыхнул живой, горячий интерес. — Вы слышали этот отрывок? — она чуть наклонилась вперёд, понизив голос до конспиративного шёпота, и бросила быстрый взгляд с усмешкой на Чана, который сделал вид, что изучает узор на обоях. — Это же… секретнее, чем государственная тайна. Но вы… уловили самую суть. Мне тоже нравится эта песня больше остальных. Мы заговорили. Сначала о музыке, о том, как рождается эта «циничная» нежность в аранжировке. Разговор тек легко, будто мы знали друг друга не пять минут, а гораздо дольше. Она говорила о студийной работе с такой страстью, что я забыла, где нахожусь. — Знаете, а здесь всё ещё слишком пафосно, — вдруг сказала Сонми, её взгляд упал на праздничную коробку пеперо на соседнем столе для фуршета. На её губах появилась хитрая, озорная улыбка. — Сыграем? Чтобы сбить всю эту напыщенность. Правила игры «пеперо» витали в воздухе корейских вечеринок. Тот, кто струсит или откусит слишком далеко — проиграл. Это была игра на грани, на нервах, почти поцелуй, превращённый в шутку. Чан приподнял бровь, явно заинтригованный. Сонми уже достала одну длинную палочку пеперо. — Осмелюсь предположить, у хирурга должны быть стальные нервы, — бросила она мне вызов, держа палочку между пальцев как сигарету. — А у артиста — отменный самоконтроль, — парировала я, чувствуя, как азарт щекочет нервы. Она улыбнулась, поднесла пеперо к губам и зажала тонкий кончик между зубами. Её взгляд, тёмный и весёлый, был прикован ко мне. Всё вокруг — шум, свет, люди — поплыло, сфокусировавшись на этом миниатюрном мостике из шоколада и печенья между нами. Я сделала шаг ближе. Слышала, как Чан затаил дыхание где-то сбоку. Наклонилась. Аромат шоколада и её едва уловимые духи смешались. Я видела каждую ресницу на её опущенных веках. Медленно откусила, растягивая интригу. Потом чуть ближе. И вот, начинка уже собиралась кончаться, оставляя лишь голую палочку, приближенную к ее губам. Сонми, зажимая зубами печенье крепче, широко улыбнулась, подначивая откусить ещё разок. И … Я откусила, наклоняя голову. Максимально близко к её губам, но не коснувшись их. Хруст прозвучал оглушительно громко в тишине нашего маленького круга. Отодвинувшись, я увидела на оставшемся у неё во рту огрызке пеперо крошечный, почти невидимый кусочек. Я откусила практически впритык. Сонми вынула изо рта короткий остаток, рассмотрела его и рассмеялась — звонко, искренне, сбрасывая всю звёздную маску. — Браво, доктор! — воскликнула она. — Идеальный расчёт. При следующей встрече запрошу реванш. Я отступила на шаг, чувствуя прилив дурацкой победы и лёгкого головокружения от адреналина, и тут же наткнулась взглядом на Чана. Он стоял, скрестив руки, и смотрел на нас. На его лице была натянутая, слишком нейтральная маска, но я знала каждую её морщинку. Уголок его рта был чуть слишком напряжён, а в глазах, которые должны были светиться от смеха, плескалась целая буря эмоций: восхищение моей «победой», остаточное напряжение от зрелища и… да, тот самый призрачный, лёгкий, но совершенно явный оттенок ревности, удивлённой и почти что… обидной. Как у ребёнка, у которого забрали игрушку, которую он и не думал ценить, пока её не взял кто-то другой. «Получается, ты тоже так можешь», — словно говорил его взгляд. Сонми, обладающая звериным чутьём на атмосферу, тут же её уловила. Она скользнула взглядом с него на меня, и на её губах появилась ещё более хитрая, понимающая ухмылка. — Ой-ой-ой, — протянула она игриво, кладя руку мне на плечо. — Кажется, я нечаянно настроила против себя самого влиятельного человека в зале. Прости, Чан-а, но такое сокровище не прячут. Чан фыркнул, маска дала трещину, и он наконец расслабил плечи, подойдя ближе. Его рука легла мне на талию — уже не просто так, а с лёгким, владельческим акцентом. — Я всегда это знал, — сказал он, и его голос прозвучал низко, только для нас двоих. — Но в следующий раз, если будут такие… соревнования на ловкость, я буду первым участником. А не судьёй на обочине. В его тоне была шутка, но под ней — стальная ниточка серьёзности. Моё сердце ёкнуло от странного удовлетворения. После моей мучительной ревности к Соён этот его крошечный, почти невинный приступ ревности к Сонми был… глотком воздуха. Я прижалась к нему, чувствуя, как его рука тут же сжимается крепче. — Договорились, — прошептала я ему в плечо. Сонми наблюдала за нами с выражением человека, который только что поставил на стол идеальную шутку и получил за неё джекпот. — Вы невыносимо милы, — констатировала она, качая головой. — Ладно, отпускаю вашу чемпионку. Но напоминаю: реванш ещё будет. Она удалилась с лёгким взмахом руки, оставив нас в нашем маленьком, внезапно ставшем ещё более уютным, кругу. И в этот момент, с привкусом шоколада и его ревности на губах, я чувствовала себя не просто своей в этой вселенной. Я чувствовала себя любимой, желанной и… наконец-то в балансе. — Ты тоже играл когда-то в эту игру, — хитро улыбнулась я, бросая краткий взор на своего жениха. — Интернет всё помнит. На лице Чана, только что озабоченного лёгкой ревностью, проступила смесь гордости и глубочайшего стыда. Он явно вспомнил тот дурацкий эфир, где, едва сдерживая смех, он всё сильнее вторгался в личное пространство Хёнджина, держащего в зубах пеперо. — Вот зачем ты это вспомнила? — он провёл рукой по лицу, но в уголках его губ заплясали смешинки. В этот момент, будто почувствовав, что речь зашла о нём, Хёнджин материализовался из толпы. — Менеджер дал зелёный свет, можете сматываться. — Пора, — тихо сказал Чан, его губы почти коснулись моего уха, чтобы перекрыть общий гул. Я улыбнулась, кивая. На такой прекрасной ноте можно и закончить этот светский вечер. Чан лишь кивнул менеджеру через зал, давая знать, что мы уходим, и получил одобрительный жест. Его рука на моей спине мягко, но настойчиво направляла к боковому выходу, подальше от основных скоплений людей. Прохладный ночной воздух вестибюля после духоты зала стал бальзамом. Его пиджак тут же оказался на моих плечах, пахнущий им. Автомобиль ждал. Мы молча скользнули на заднее сиденье.