12. Битва с прошлым

Факел мой освещал их лица, а тени нервно плясали вокруг мертвецов, ложились на каменные плиты, дёргались, як испуганные, да удлинялись. Весь простор меж теми воинами – истоптан следами хаотичными, будто не воины тут дрались, а детвора играла. Решил я, что достаточно мне осматривать тут поле битвы – что я мертвецов не видел? Видел. Потом доложу Бронеславу, пришлёт людей, да уберёт. Сам же пошёл далее. Передо мной разошлись два хода. В одном далеко мерцал свет – из любопытства туда и направился. Услыхал чьи-то голоса. Дойдя до конца, упёрся в груды обвалившегося камня. И лишь теперь стал едва слышать голоса — не призрачные, живые. Слабый свет струился меж валунами, бывшими когда-то частью подземной стены. Заглянул я в одну из щелей. Понял, что были это голоса дружинников, они делали обход в той части подземелья, где были заключенные. Я прислушался. – Гляди, ещё обвал, – сказал один дружинник встревоженно и глянул в мою сторону. – Да, времена иные ныне! – отозвался другой голос, грузный. – Крепче стены стояли давеча, а ныне уж и нет. – Камни-то те же, – тянул первый, у него был тонкий голос. – Да будто под землёй кто шевелится. – Ну да! Услышал грохотание кольчуги. – На днях-то привезли, артефактус, так князья зовут его. То ли латинское слово… али греческое – не ведаю я. Но так глаголють. – Да, по-руськи эти господа уж совсем забыли, как говорить. – Так всегда ж так и говорили: два слова наши, одно не наше. Хрен разберёшь, что ныне глаголют. – Так и есть, а бывальщина-то была…… – проворчал грузный голос. – С этим артефактом лишь беды к нам придут. Грех против богов и порядка нашего. Вон сегодня десяток новых разбойников привели. А столько же в прошлом месяце. – Эх, артефактус тот проклят… Работы нам прибавляет, – отвечал второй укоризненно и причмокивая. – А на третьем ярусе сегодня три мертвеца, в десятой камере буянить начал тот … как его… – Матёрый Краснолис Святослав? – Також, из буйных. Вот только весь месяц спокоен был, а тут… – А что сотворил? – Говорят соседа грохнул. Навьи опутали его окаянного. – Камнем? Или чем грохнул? – Поди ж знаешь, чем погубил он его, говорят кровь была … вонь страшная! – Нет худа без добра. А на один свободный угол больше стало! Места мало у нас. Если каждый день будут столько приводить – так и мертвецам только рады будем. – А камер сколько? – Мало. Ты слышал? – Стон будто какой-то. Пойдём отсюда. Не по себе мне здесь. Будто стены шепчут. – Нынче стены имеют и голос, и уши, а тени – кусаются. Идём. Снова загремели они кольчугой, заправляя шаровары. Видимо остановились помочиться. Они пошли дальше и голоса их стихли. Внезапно почувствовал я сзади легкий ветерок. Сначала подумал – сквозняк, но быстро понял: это было дыхание. Прерывистое, далёкое, тяжёлое. Из глубины прохода донёсся шаркающий звук. Будто и не человек вовсе шёл, а что-то тяжкое скреблось по камню. Рывком обернулся. Метнул световой шар, что уж на издыхании был, да увидел силуэты троих. То будто были человеческие фигуры. Шли они медленно, осторожно. Я в тупике и отступать некуда. Обнажил меч, вернул шар, чтобы осветить себе дорогу да крикнул громко, властно: «Стой, кто идёт?». Никто не откликнулся. Воздух наполнился шепотом, но будто не слов – воспоминаний. Искаженных, полных боли. Показалось, то были стоны той битвы, где мы с отцом стояли плечом к плечу. Приближался. Голоса вокруг зашумели громче пуще прежнего. Фигуры шли шаркая, но не нападали. Ни оружия, ни заклинаний. «Бродяги? Заключённые? Да к лешему их, нечего следить за богатырём» – выругался про себя. – Смерды проклятые! – и кинулся в бой. Я завопил, вложив в голос силу, чтобы создать мощную ударную волну: – Рас-ступись, Стрибогом заклинаю, путь расчищаю! Обычно чистый и властный мой голос лишь всколыхнул воздух. На полпути он будто исказился, захрипел и распался на несвязные стоны. Фигуры лишь содрогнулись, но продолжали своё гудение и двигались также неспешно ко мне. Я крикнул ещё раз, с ещё большей мощью. От этого не устоит человек простой, только маг. Но они всё равно не делали ничего! Шум вокруг становился громче, а они шли. Они не сотворили ни звукового щита, ни магического огня. Я бы почувствовал. Но ничего! Они просто медленно приближались. В стремительном прыжке занёс я меч свой, подскочил к троице и рубанул что было сил по одной из фигур. Зазвенел металл, загрохотал — и доспех рассыпался в стороны: шлем, латы, кираса, налокотники, наколенники — всё полетело по камню. «Один воин готов». Да как-то легко прошёл мой меч сквозь плоть. Сопровождающий меня световой шар метнулся туда и озарил слегка место, где поверженного я ожидал увидеть. Но не было ни тела, ни крови, лишь доспехи, что сами собой зашевелились и стали собираться вновь, воссоздавая облик воина. Теперь уже вблизи я увидел и лицо его – и шрам на лице, и бородку, и усы, как у той фигуры. Как у прадеда моего. Не успел я разглядеть, как мой световой шар погас, погрузив всё во мрак. Отскочил я в сторону. Хотел сотворить ещё один световой шар, да не вышло. Впервые, простейшее заклинание, которым даже мальчик владеет, не сработало. Мне пришлось его усилить и около меня появился новый синий световой шар и осветил три фигуры. Сомнений не было – те фигуры, что я видел в другом чертоге, будто ожили. Призрак моего великого предка, но с пустыми глазницами и мечом чёрным как смола. Не только цветом таким же, но и тёк он: с конца лезвия стекало нечто густое, тягучее, яко кровь тьмы. Вторая – старуха, подобная моей бабке-ведунье, но из глаз её текли слёзы, да не падали, а застывали в воздухе. Третий – молодой воин. Холод пробежал по спине моей: разрублен он был надвое, и лицо его — о, я не хотел на него глядеть! — было лицом брата моего, давно почившего. И всё же чуял я нутром: не все пришли. Кто-то ещё близко. Кто-то грядёт. Но вопрос наиболее важный волновал меня – где прячется колдун, сотворивший это? Без источника магии ни одна погань не держится. Надо сыскать его, покуда не поздно — эти твари лишь приманка. Отступая, создал я ещё несколько синих световых шаров и повисли они в воздухе, освещая тьму. И тут явилось оно. Зверь. Огромный, вдвое выше волка, с козлиной головой и рогами чёрными. Выпрыгнул он из тьмы, заглотив один из моих огней. Грохнулся о землю, что пыль взвилась столбом. Не призрак — тварь живая, определённо магический зверь! Но чудной. Когда я взглянул ближе, понял – нет тела, одна лишь гниль, кости, когти, зубы, сплетённые чарой в единое уродство, которое было так похоже на родового зверя деда. Ринулся он ко мне. Я увернулся. Рубанул по лапе грозной. Она рассыпалась по полу мелкими костяшками и звериными зубами. Они так и остались лежать на земле. Зверь развернулся и нанёс мне неожиданный удар по спине. Боли не было, но через мгновение – ломота во всём теле, слабость охватила ноги мои и всё тело. Оттолкнулся ногами от пола и откатился в сторону. Встал. Помотал головой, пытаясь прийти в себя. «Да, что ж со мной такое! Ты чего раскис, девка ты глупая!», – в мыслях орал я на себя. Дал себе несколько оплеух и мне полегчало. Я рванулся в сторону. Отступаю. Всё против меня – тьма, духота, враги, магия их чуждая. Хотел найти чародея – глупость! Слишком всё чужое, глухое. Даже воздух – не московский будто, а мёртвый. Ну хуже всего – столь непривычное мне ощущение безнадежности, будто не победить мне. Напало оно на меня. И тут старуха двинулась ко мне. Она что-то задумала. Слёзы, вытекающие из её глаз, мгновенно превратились в стаю острых, как сотня маленьких бритв, ледяных мотыльков. Они напали на меня так внезапно, что я не успел создать защиту. Они впивались в кожу, нанося лишь мелкие царапины. Они заставляли меня дергаться, спешить, совершать движения необдуманные. Но эта попытка запугать меня не удалась – собрав волю в кулак, я окружил себя магическим огнём, который мгновенно сжёг надоедливые старушечьи слёзы. Внезапно почувствовал слабость: тело и дух уставали быстро. Скоро и понял я, что чем больше творю заклинаний – тем сильнее они становятся. Они будто питались моими же заклинаниями. Вдруг почувствовал – хрип пошёл в голосе моём. Вот это новость! Уходя от родового зверя – я понял, сражаться мечом было бесполезно, я попытался атаковать старуху и раздвоенного двойника моего брата. Но и им не причинил вреда. Они оказались бестелесными духами. Очень редкая и необычная магия для наших мест. Магия моя внезапно ослабела, силы таяли, и, не заметив, оказался я прижат к стене. Окружали меня эти три медленные сошедшие с постаментов фигуры да рогатый козёл-переросток, что и козлом назвать трудно – дабы не обидеть духа благородного зверя. Вспомнились мне вдруг мамины сады яблоневые, что цветут и зимой, и летом. Мысль та — то ли вспышка отчаяния, то ли дар памяти — дала уверенности мне. И вспомнил я «Песнь Рода» – ту, что пела мама, качая люльку, и ту, что пели дружинники отца, возвращаясь с победой. Песня та — не токмо ноты, но живой узор, сплетённый из звуков, отражение чести и силы моего великого рода. Во мне всё закипело: запел я её шёпотом, а потом и громче. «Нет, надо тут закончить!» – подумал я и рванул с места с новым ударом, рассчитывая разнести зверюгу, сколь бы сил мне ни потребовалось. Пел я вполголоса, а слова мои рождали чары: с моих ладоней слетали огни, молнии, и даже тысячи ярко светящихся боевых ос отправил я навстречу рогатой твари. Они окружили его да мешали отражать мои удары. Я бился отчаянно: резал, стегал, хлестал — косточки и зубы разлетались, тварь пыталась собраться, да всё слабее становилась. Это стоило мне огромных сил. Но песнь моя звучала всё громче. И зверь вконец ослабел: отскочил, заскулил да обратился моим Бурушкой, что и мой меч завис в воздухе и я сам онемел от неожиданности. В тот момент сзади на меня набросилась старуха. Она будто обладала реальной силой. Она лупила меня, пыталась вонзить свои зубы в мою шею, лицо. Бил я её по лицу со всей силы да промахивался, попытался швырнуть оземь руками, да руки сквозь неё и прошли. Вспомнил я тогда одно заклинание древнее, набрав воздуха полную грудь, задул я ветром стрибоговым, да и улетела она от меня в тотчас же. Не долго радовался я, как снова тут как тут. И всё же старуха была тут сильнее их всех, лютее да проворнее оказалась. Она не давала мне сосредоточиться будто мысли сбивала. Я не понимал уже, кто из этой четвёрки, где находится. У старухи была какая-то немыслимая, нечеловечья быстрота. Что-то сбило меня с ног и упал я на землю. Ноги мои схватил двойник брата, одну руку опутала внезапно возникшая верёвка. Её держал воин с чёрным мечом. Только одна рука у меня оказалась свободной. И это было только начало. Старуха оседлала меня. Отбросила она свои попытки грызть моё лицо да перешла к страшному. Я услышал песню разрушения. То была редкая, запретная техника — «Глас-разоритель», зиждущаяся на фальшивых нотах и искажённых тонах. Она внедрила свой скрежет в мою Песнь Рода, рвала её, как зверь плоть. Голос её не пел — он визжал и стонал, заставляя мой разум дрожать. Я не мог произносить заклинания вчистую. Я понял: прямой бой бесполезен. Он отвлекал меня от главного. Атакуя их, я лишь высвобождал новую порцию боли и гнева, которую тут же подхватывали эти существа. Они не имели оружия, способного ранить тело моё — но били по-иному: сомнением и страхом по моей воле и любови к жизни. Они не собирались ранить моё тело. Они не кололи плоть — они вытягивали из меня память. Вытягивали живые, тёплые воспоминания и оставляли пустоту, тишину, сожаленье. Каждый из них прямо сейчас начал вытягивать из моей памяти теплые, живые воспоминания, оставляя на их месте лишь тишину и сожаления. Перед очами моими закружились видения — и рушились, как стены из бычьих пузырей. Песнь моя путалась, слова забывались, как во сне. Глас мой слабел, вера моя иссякала. И снова вспомнил я сад яблоневый. Не раз он уже помог мне. И лицо матери. Она целовала в лоб – отгоняла тьму. Но перед мной снова стояла старуха. Замахнулась рукой – а вместо пальцев пять каменных крюков. Они вошли прямо в мою грудь. Боли не было. Рука не была настоящей, но я чуял, как она копается в нутре моём. Сначала пропал слух – сменился он гулом, ревом, а в горле встал ком отчаяния. О боги, она атаковала мою связь со Звоном, мой дар! Сухость сковала уста, пот жёг очи. Я попытался произнести заклинание. Было одно мощное у меня в запасе. Но я ничего не мог сказать. И дело было не в исчерпании сил. Мой голос исчез. Только хрип сорвался с уст. Вторая попытка — и вновь тишина. Ничего. Меня лишили голоса.