13. Древо Мира

– Говаривала тебе мама не ходи туда в одиночку! И что же? Взгляни до чего себя довёл? – кричал я на брата младшего своего. Стоял он передо мной растерянный, в саже да чёрной грязи перемазанный. Страха в нём не было, когда ступил он за порог задней двери родовой нашей ярославской усадьбы. Но завидев меня, понял, что ныне будут ругать его, да испугался. Догадался я скоро, что брат ходил вниз, в подклеть. Творился там настоящий огонь, настоящее тепло, что обогревало наши хоромы. То было царство механизмов, а не магии. Любил брат те махины сердцем, а мне по нутру были иные вещи – магия да оружие. Хотя пользы живого огня я не отрицал – свет да обогрев давал он в домах нашей усадьбы, его использовали для кузни, для обжига камня да для сотворения магии новой також был полезен. – Там опасно детям, темно, жарко, лестниц там без счёта, пролётов тьма, и в любой миг сорвёшься в один из десятков котлов и помрёшь! Молчал брат да понуро на меня глядел. Руки у него были за спиной, будто прятал что. – Ну, что там у тебя? Показывай, –подошёл я и увидел, что у него в руках была корзина для печенья и конфетных сладостей. – Что это такое? Опять водился с холопами? Я же говорил тебе, не лезь к ним! – Но они тяжело работают, голодают… А ещё он мне фокусы показывал… – сказал брат тихо. Шагнул я было в сторону светлицы нашей парадной, да вдруг остановился, резко обернулся и посмотрел на него строго. – Какие фокусы? В подклете, где шага не ступишь, а всё морок, дым да навьи шорохи? – Только отцу не говори! Пожалуйста, – заплакал брат. – Ты же знаешь, что им это запретно! – сначала хотел я крикнуть, но сдержался, стал говорить тише. – Я лишь хотел им помочь, хлебом поделиться! Слышал бы ты какие былины он сказывает. – И часто ходишь ты туда? Нет. Знать не желаю. Думаешь, добро творишь? Худо лишь множишь. Ступай теперь, умойся да перемени одежду. Скоро матушка звать будет, учение магии не терпит промедления. Про утренний случай я никому не сказал и решил, что в следующий раз схожу с братом и поговорю с головой нашей котельни. Собрались мы в светлице – широкой да высокой. Пришёл я прежде всех да стоял у окна, глядя, как зима подступает. Первый снег уже лёг на долину ровным покровом. Половина деревьев нашего прославленного яблоневого сада, что раскинулся на крыше нашей усадьбы, уже были покрыты голубым инеем, искрящимся на солнце. Листва приобретала голубой крас и такой ей быть до самой весны. На деревьях созревали новые тёмно-синие почки, наливались скрытой силой. Ветви были похожи на заснеженные длинные тонкие руки древа-матери с черными отметинами, которые через несколько седмиц раскроются и станут прекрасными голубыми зимними цветками. А к середине зимы, с ветвей уже будут свисать голубые блестящие яблоки – великолепное ледяное кушанье, дар зимы и магии моей матушки, которые подают с рафинадом. Мы были в башне Серебряной Зимы, что поднималась над садом. Я стоял у окна, мыслями уносясь прочь, и не заметил, как все собрались. Матушка окликнула меня. – На чём мы остановились в прошлый раз, – спросила она и улыбнулась. Я выпрямился, слегка улыбнулся и ответил со спокойной улыбкой на устах, хотя внутри меня всё пылало. Более всего на свете любил я матушку и те часы, что проводили мы в учении. Для меня она была источником разума и силы, красоты и доброты, а иного мне тогда и не требовалось. И хотя начиная с самых ранних лет, я обучался и иному ремесла: занятиям боевой магией с отцом, учению мечу и палице, внимал наставлениям воеводы, в ту пору я ещё оставался мягок сердцем и не ведал, что детству суждено скоро отступить. – Кажется, речь шла о немощи, – сказал я. – О сокрытых знаниях, и вы, матушка, обещали рассказать нечто зело важное и интересное. Что не должно полагаться только на магию огня и воздуха. Бывает час, когда сила отступает и жива заканчивается. Бывает дух слабеет, тело терпит урон, а горло наше драгоценное и возможности управления магией, может зачерстветь. В такие моменты мы головой мутнеем да кровушкой изводимся. Я ничего не упустил? – Это как ты в сенях сегодня? – шепнул младший брат. Я лишь бросил на него тяжёлый взгляд да промолчал. Потом переставил корзину со сладостями на другую сторону стола, подальше от его загребущих ладошек. Налил чаю матушке, себе и брату. – Надеюсь, никогда, ни безумие, ни кровь к голове, ни иная немощь посерьёзнее не коснутся вас, – сказала матушка и погладила меня по волосам, прижала к себе, села рядом и продолжила: – Не ведаю, что вы ныне не поделили, да то, о чём мы будем сегодня говорить зело важно. Речь пойдёт о том, как устоять в тяжёлый час. Не всё дано предугадать нам. Запомните это! Не всё в нашей власти. Мы не над миром – мы в нём, мы его часть. – Слышал ли ты, малой? Не дано человеку всё ведать наперёд, ни помыслы чужие знать. Потому и не суйся, куда не велено, да слушай старших., – сказал я и дал ему лёгкий шлепок по затылку. – Так и есть! – подтвердила матушка. – Да прежде расскажу я вам снова о Древе Мира. Слуги внесли берестяные свитки, ивовые дощечки, медные грамоты и разложили их рядком на столе. Матушка развернула бересту, и по гладкой поверхности заплясали чернильные линии, заиграли красками многочисленные лепестки, цветы, образы людей и зверей. – Это не просто показано как стоит мир, это образ самой сути бытия. В середине всего Древо Мира. Не мыслите его простым деревом. Его нельзя найти. Ни тропой, ни коснуться рукой. Его ствол – это ось, что пронзает все пределы сущего. Его корни уходят глубже самой земли, его крона поднимается выше самих звёзд. Она провела пальцем по бересте и ствол вспыхнул. Матушка зашептала слова почтения и любви, любви ко всему миру, ко всему вокруг, к нам и к нашему Роду. От её шёпота у меня по спине замаршировали мурашки. – Навь внизу, – она указала на переплетение корней, утопающих в густой, мерцающей синеве. – Это не только мир мёртвых, подземное царство. Так говорят только те, кто мало ведает. Это мир Первородного Звона, мир силы в покое. Там нет времени, нет ветра, нет земель. Там — тишь без края, словно вечная пустошь. Но там есть Гул. Один-единственный. Тот самый, что был до начала сотворения мира. Корни Древа пьют его и всякого входящего питают. Это спящая, бестелесая мощь. Корни поднимают её вверх, до каждой веточки, каждого листочка. – Листочки – это мы? – задумчиво спросил брат. – Возможно. Это всё вокруг: и люд, и зверь, и камень. В Нави ластвует Велес, и он не просто бог смерти, он Хранитель Первородного Звона. Владыка скота и стада, страж памяти. Он держит корни, что связывают бывшее с грядущим. Не бойтесь ни Нави, ни смерти. То не конец – то корень всего сущего. Когда жизнь иссякает, она звоном уходит вниз, к началу начал, к Велесу, чтобы вновь пробудиться великой весной в новых ростках жизни. Она провела рукой выше, и от ствола расцвела сфера, пронизанная ветвями. В воздухе запорхали бабочки. Я уже умел их тоже создавать. Произнёс заклинание, и мои чёрно-белые бабочки поднялись рядом с матушкиными. Они закружились, сплелись, и цвет её волшебства перешёл к моим. Все стали цветными, хоть и не столь яркими. – Коли твой огонь ярок и пылок, и ты отдашь часть его тому, что затухает, ты потеряешь в свете, но обретёшь в единении. Ибо у всего есть мера. И всякая сила берёт плату. Магия не приходит из ничто: цвет рождается, уходя из тьмы. Таков закон. – сказала она и посмотрел на меня. – Я знаю. – Никогда не забывайте об этом. – А теперь Живь. Наш с вами мир. Он держится на нижних ветвях Древа Мира. Всё, что здесь есть напитано его соками: камень и река, зверь и птица, рыба и мы сами, и даже воздух что мы вдыхаем. Живью правит богиня Мокошь и Мать-Сыра-Земля. Тут течёт жизнь, звучит тьма голосов каждое мгновение. Но все они – лишь отзвуки древней Песни. В Живи человек рождается, чтобы научиться слышать её. И слышит Звон. А коли человек перестанет слышать Звон? – она многозначительно посмотрела на меня. – Он умрёт? – спросил я, и у меня похолодело внутри. – Нет. Не гибнет песнь, коли ухо глохнет. И мир не рушится, коли человек его не слышит. Он просто продолжает жить – без тебя. Но человек будет потерян. Голос должно беречь пуще сердца. Она провела пальцем по вершине Древа Мира и вверх ринулся столп света, будто вырвался из бересты. Он пылал так ярко, что, казалось, мог испепелить всю светлицу. Но был мягок и тёпел, не жёг, а манил. Брат съёжился, поджал колени. Я же сидел, не шелохнувшись. – А это Вышь. Верхние ветви Древа. Не просто небо над нами, и не только обитель богов. То мир Чистого Звона, мир Глагола. Там мысль и слово – едно. Там пребывают боги, и величайший из них – Перун. Он не только молнии мечет. Он – Громовержец, его глас есть удар стихии, суд, что отделяет правду от кривды. Там же обитает Сварог, Творец Небесной Наковальни. Речь богов – не слова, а песнь, что держит небо, чтобы оно не пало на землю. В Выши звон доходит до предела силы: он и созидает, и рушит, – замолчала матушка ненадолго и потом продолжила снова. – ...но Звон – лишь одна песнь. Есть иная сила: сила корней, сила предков, сила Нашего Рода., – её голос был твёрд. – Ею не повелевают словом. Она не поётся. Она в крови. Она стонет. Она течёт сквозь Навь и время. И этот стон, и твоя кровь могут пробудить то, что спало многие зимы. Когда сила покинет тебя, когда мир начнёт рушиться и покажется, что спасения нет, – вспомни о своих корнях.