Часть 5. Сухдол: ...а подмога не пришла.

Спустя неопределенное время Индро медленно очухивается. В ушах звенит, в голове мутит, но герой определенно жив и даже почти цел. Руки-ноги на месте, а голова что, поболит да перестанет. Главное, чтобы оставалась на плечах. Интересно, эскапада с бочонками пороха входила в один из запасных планов Жижки? Или они просто попались атаману на глаза, пока мы шастали по Влашскому двору, и он решил воспользоваться удачным случаем? Путь назад отрезан, пражанам и Эрику до нас не добраться. Значит, ковыляем вперед, следуя за приглушенными голосами и отблесками факелов на стенах. Знакомые места, позабытые древние склепы. Наша доблестная команда, потрепанная и побитая, но несгибаемая. Кто сидит под стеночкой, охая и постанывая, пока Муса наскоро приводит их в порядок, кто уже на ногах и готов двигаться дальше. Атаман Жижка, мрачный и сосредоточенный, но вроде довольный. А где паныч? Где мой рыцарь, черт возьми? — Вроде туда убрел, — указал направление страдающий Кубенка. — Ухи мои разнесчастные, второй разок вам уже прилетает... скоро вообще оглохну нахуй. Ой. А вдруг панычу с его новоприобретенной боязнью маленьких замкнутых пространств сделалось дурно? Вдруг его там скрючило в три погибели и выворачивает наизнанку? Донельзя уставший Ян сидел на чем-то, смахивающем на древний, глубоко утонувший в земле каменный гроб. Подвинулся, когда Индро приковылял и плюхнулся рядом. Нет, с ним все хорошо. Удивительно, прогремевший взрыв как будто разрушил стену в его рассудке. Он перестал бояться. Вот, забрался сюда, проверил: больше не мнится, якобы стены и потолок сжимаются и вот-вот раздавят тебя в лепешку. Это жуткое чувство пришло и ушло. Сам-то как, не сильно ранен? Точно в порядке, не врешь? Жаль, в этой суматохе нам почти не выпадает времени побыть вместе. Просто посидеть вот так, молча думая о своем. Можно стянуть бронированные рукавицы и взяться за руки в темноте подземелья. Все равно никто не видит. Мы живы, мы здесь, мы рядом. Четвертое сердце. — Эгей, вы никак там дрыхнуть удумали? — подсвечивая себе факелом, в склеп заглянул Сухой Черт. — Не знаю, как вас, парни, а меня уже блевать кидает от этих крысьих нор. Атаман говорит, айда выбираться. Какая замечательная идея — выбраться из туннелей, решил Индро, поспешая за панычем. До чего ж удачно мы все провернули, не считая внезапного появления Эрика. Ну да откуда белобрысому немчику знать, куда дерзкие воришки улепетнули по бесконечному кутногорскому лабиринту. Торчит, небось, посреди Влашского двора, с досады грызя локти и представляя, как излагает потрясающую новость о грабеже королю Сигизмунду... Верно сказано мудрыми людьми: не говори «гоп», покуда не перепрыгнешь. Туннель выводил в конюшни особняка Рутхардов. В конюшнях жались к стенам недоумевающие паны во главе с Кунцлином. Снаружи кто-то прицельно шмалял из луков и арбалетов по распахнутым дверям, не позволяя никому высунуться во двор. Где топтались наши битюги, впряженные в тяжело груженые драгоценным серебром возы. Какие-то люди суетились вокруг них, настойчиво дергая за поводья и увлекая лошадей ближе к воротам поместья. — Какого хрена? — дружным озлобленным хором возмутилась Чертова Стая. — Мало нам внезапно рухнувшего на головы Эрика, так какая-то сволота вздумала гадить на прощание? И где — в самом сердце нашего тайного убежища! Время снова поработать холодным оружием, бегая по служебным коридорам особняка и неожиданно выскакивая из-за спин неведомых вражин. Так. Погодите. Включаем элементарную логику. Кто вообще был в курсе о том, что мы базируемся у Рутхардов? Весь отряд Жижки налицо и отважно сражается, кроме... Ах ты ж сука гребаная. За одним столом с нами сидел. Планы обсуждал, из одного котла ел. Дружбу водил, фехтованию с красноречием обучал. Байки про королей да турниры сказывал, галантными победами над прекрасными дамами хвалился. Мы тебе, падлюке французской, доверяли как своему. Соратником полагали. Неужто так хотелось выслужиться перед Сигизмундом? Или краденые сребреники тебе, как Иуде, настолько застили глаза, что ты вздумал податься в предатели? Швырнуть товарищей на убой под пражские клинки и улизнуть с добычей? Загрести все себе одному, сбежать во Францию или куда подалее, и до конца дней своих жить припеваючи на богемские гроши? Брабант, ты ведь какой ни есть, а шевалье. Ну как ты мог. Или мы для тебя всего лишь презренные навозники и голытьба паршивая, обвести которых вокруг пальца — святое дело? Когда лучников на лестницах и наемников во дворе положили, Брабант в несказанной досаде смекнул: задуманное не выгорело. В одиночку с упряжкой тяжеловозов ему нипочем не управиться. Шевалье глянул на атамана и со всех ног рванул через двор к лестницам, что выводили к подземным ходам и на склон холма. Комар метнулся наперерез, пытаясь остановить удирающего француза. Брабант, не колеблясь, сунул поляку нож под ребра. Задержался на миг, сделал ручкой, мол, извините, так кости легли, и сиганул вниз. Кто-то выстрелил по беглецу из арбалета — может, Роза? — промахнувшись на какую-то долю ногтя. — Лешек, — не завыл, тоскливо заскулил Янош, падая рядом с приятелем. — Лешко, мати Божья, как же так, тебе ж не можно помирати... Лешко. У него было христианское имя, но мы завсегда окликали его Комар да Комар. Лешко Комар из Польши, безмерно любивший женщин и выпивку, подраться и сыграть в кости. Лешек и Янош, закадычные друзья-товарищи, вечно державшиеся вместе и думавшие, что смерть бывает только с другими. Так порой уходят герои. Без фанфар, склоненных знамен и громких речей. Под хмурым предутренним небом и мелким дождиком, размывающим кровь и грязь между булыжниками. Комар наотрез отказался пойти с нами. Сказал, он чует — все едино не выкарабкаться. Он останется здесь. Атаман, пригляди за Яношем. Мы славно погуляли по свету, но пришла пора помирать. Не торчите над душой, валите прочь. Живите так, чтоб все наши враги обосрались от ужаса. И мы уехали. Нахлестывая медленно разгоняющихся коней, скрипя колесами, стараясь не оглядываться. Не услышав, как Лешек Комар, человек войны и железа, читает отходную молитву самому себе, до последнего упрямо споря с Господом. За городскими воротами отряд засекли то ли половцы, то ли пражаки из сигизмундова лагеря и понеслись следом. Возы грохотали и подскакивали на выбоинах, идущие грузным галопом кони храпели, роняя пену. Правившая одним из возов и оравшая на лошадей Катержина смахивала на языческую богиню войны, яростную и грозную. В высокие бортики телег с хищным звоном впивались стрелы, одна уклюнула Мусу, едва удерживавшегося на узком сиденье рядом с возницей. Лекарь завалился куда-то между сундуков с серебром. Птачек и Янош сцепились с нападающими в короткой жутковатой рубке пляшущей стали. Скакавший позади Кубенка вскрикнул, кубарем полетев на дорогу с завалившейся на всем скаку лошади. Индро стоптал кого-то конем, несшийся рядом Жижка крутанул шестопером, раздробив неудачнику голову. Отмечая свой путь кровавым следом из мертвецов, потрепанная Чертова Стая уходила к Сухдолу. Спустя пару дней из Кутна-Горы к нам добрались небывалые и невероятные известия. Король Сигизмунд сворачивает военные действия и покидает Богемию. Жижка, не поверив, трижды перечитал письмо. Потом скликнул боевых товарищей и зачел грамотку еще раз, вслух. Да, круль Сигизмунд возвращался в свои венгерские владения. По слухам, в его отсутствие в столице вспыхнул мятеж. Да еще король Ладислав из Хорватии добавил огоньку. Решив свести давние счеты и отомстить Сигизмунду за бойню в Крижевцах, он с малым войском ворвался в Венгрию, поддержав мятежников. Стая поминала павших друзей и отмечала вырванную у Фортуны победу. Возы с серебром тихонько стояли в дальнем уголке конюшен, ожидая решения своей судьбы. Кунцлин Рутхард и союзники собирались в дорогу. Кто-то из панов подумывал вернуться домой, кто-то намеревался отъехать ко двору маркграфа Йоста и продолжить борьбу за возвращение законного правителя. — Наш ленивый король сам себя не спасет, — с горечью признал пан Рутхард. — Придется нам за него все сделать. Что ж, не впервой. Кратко, но весомо Рутхард поблагодарил Индро за все хорошее — спасение ненаглядной дочурки Розы и его собственной жизни. Пани Роза, украдкой подмигнув, пригласила молодых людей всенепременно навестить ее в Подебрадах. Она всегда будет рада видеть храброго рыцаря из Пиркштейна и его верного оруженосца. Особенно если оруженосец предпримет усилия и поднимется на пару ступенек выше по сословной лестнице. Поверь мне, сейчас самое подходящее время. Не забывай меня, Индро... и береги своего паныча. Когда-нибудь я напишу про вас историю, обещаю. Пани Рутхард встала на цыпочки, нежно чмокнув смущенного Индро в щечку. Окружающие, включая батю Кунцлина, дружно сделали вид, якобы у них приключился массовый приступ куриной слепоты. Роза снисходительно улыбнулась и ушла к повозкам. Пан Бочек из Кундштада азартно наседал на потенциального будущего родственника. Доказывая, что Ян уже власть нагулялся и навоевался, пора и честь знать. То есть наведаться вместе с почтенным опекуном в Кундштад, представиться невесте и обсудить условия брачного договора. Птачек вяло отбрехивался, отчаянно шаря вокруг глазами в поисках оруженосца. Своевременно подскочивший Индро с самым суровым видом заявил, что битва еще не окончена. Атаману... в смысле, пану Троцнову позарез нужен толковый помощник в лице пана Птачека. Уважаемый Гануш передаст нашу весточку маркграфу Йосту. Тот вскорости пришлет доверенных людей или явится за серебром сам, потом надо сопроводить драгоценные возы до лагеря Йоста или обратно до хранилища в Кутна-Горе... дел невпроворот! И везде, везде необходимо содействие пана Птачека. Вот именно, поддакнул околачивавшийся рядом Сухой Черт. Совершеннейшая правда-истина. Невеста может обождать, когда отчизна призывает. Бочек возмущенно открыл рот. Пристально глянул на Индро и Сухого Черта. Крякнул, нехотя пожелав всей ганзе пана Жижки остаться в живых и вволю погулять на будущей свадьбе. Шановне панове взобрались в седла и расселись в повозках. Роза Рутхард вскинула тонкую руку в прощальном жесте. Щелкнули кнуты, закрутились колеса, затопали копытами лошади. Пестрая кавалькада неторопливой змеей выползла из замковых ворот и, пыля, отправилась вдоль по тракту. — Уехали, — с плохо скрываемым облегчением выдохнул Ян, — оно и к лучшему. — Пойдем-ка выпьем по такому случаю, — немедля предложил Сухой Черт, облапив молодых людей за плечи. После Малешова пан Гинек проникся к Индро неким сдержанным уважением. По молчаливому соглашению было решено никогда не поминать ночную дорогу и спящую деревушку. — Надо бы Яноша расшевелить. Какой-то он совсем смурной. Который день молчит да дрянной самогон цедит без остановки. — Комар, — вполголоса напомнил паныч Птачек, — и Кубенка. Пан Гинек, иногда человеку нужно погоревать в одиночестве. — Вот она, наша поганая и поломатая жизнь во всей красе, — на удивление философически изрек Сухой Черт. — Сегодня ты кого-то уделал, завтра уделают тебя. Вздрогнем за павших! Кружки и чарки с грохотом сошлись над столом. Пили за победу и выживших, верных друзей и боевое братство, за процветание Богемии и неизбежную погибель Сигизмунда. За прекрасную Катержину, самую доблестную из женщин. За хитроумие атамана и отвагу Чертовой Стаи. За отличных парней Яна и Индро. Нахрен вам сдались эти постылые замки и унылые турниры? Таким храбрым ребятам прямая дорога под рваные знамена Стаи, к шальной и непредсказуемой жизни наемника-браганта. Сколько можно бегать по чужой указке да клянчить у скупого дядюшки гроши на бедность? Айда лучше с нами — завивать лихую жизнь златой веревочкой! Сухой Черт и лекарь Муса наперебой ухлестывали за смеющейся Катериной. Атаман подкручивал ус, зыркал исподлобья, но не встревал: пани Кэтрин сама разберется и рассудит, кто ей более по нраву. Богуте наконец удалось вытащить Яноша Венгра из его угрюмого молчания. Янош завел долгую и путаную историю их с Комаром похождений. Из-за усилившегося венгерского акцента и сильнейшего опьянения рассказчика разобрать две трети слов было невозможно. Однако компания яростно поддакивала, стучала по столу и требовала продолжения. В шуме и гаме было трудно расслышать, что именно пытается втолковать Жижке прибежавший от нижних ворот караульный. — Тиха, паны и паненки, — наконец потребовал атаман, — закусите языки хоть на миг. А ты, служивый, давай сначала и помедленней. — Там до вашей милости прискакали, пан атаман, — терпеливо повторил стражник, — рубайла под воротами отирается. Назвался Кубенкой, уверяет, мол, он с вашего отряда человек. Прикажете впустить? — Что?! Стол с закусками и напитками мы не опрокинули только чудом. Скрипнула тяжелая воротина, во двор Сухдольского замка на серой мосластой кобыле въехал Кубенка. В неизменном, криво нахлобученном шапеле с погнутыми полями. В двуцветном стеганом кожушке с нашитыми на плечах и локтях защитными пластинами. При мече, с расплывшимся на полфизиономии багровым синяком, живой и пытающийся бодро ухмыляться. Он заойкал и заверещал, когда соратники в несколько рук стянули его с седла и принялись бесцеремонно вертеть во все стороны. Молотя по спине и плечам, обрадованно голося, не доверяя собственным глазам и наперебой выспрашивая, что с ним стряслось. Мы тут его героическую погибель оплакиваем, а он, оказывается, живехонек! — Дайте человеку сесть, ироды безжалостные, — вступилась Катерина, — сами не видите, его от ваших тумаков шатает, аж ноги подкашиваются! Кубенка, кто тебя эдак разукрасил — пражаки постарались? — Эрик доброго утречка пожелал, — хмыкнул Кубенка, когда его отволокли к столу и усадили, всучив кружку с пенным, — своеручно выписал леща, но остальным настрого запретил дух из меня выбивать и на дыбе подвешивать. А уж так им хотелось, аж невтерпеж сделалось! Малость перекошенный я оттого, что крепко навернулся с лошади, когда беднягу подстрелили... Уй! Ой! Жжется-то как! Пан лекарь, может, не надо?.. — Надо, — железным голосом сказал Муса, начиная колдовать с примочками над пунцовым и кровоточащим фингалом. Кубенка жалобно заскулил и смирился: — Атаман, я щаз все обскажу, только дай сперва глотку промочить и словечко молвить. Для Индро, пока из головы не выветрилось. — Для меня? — удивился Индро. — Ага, — Кубенка заерзал, пытаясь увернуться от цепких рук лекаря, но был безжалостно уловлен Венгром. — Понимаешь, тут такая заковыка сложилась... Эрик мне жизнь сохранил и запытать не дозволил, чтобы я передал, слово в слово: он вызывает тебя на честный бой. Один на один. Срок — до сегодняшнего заката. Эрик будет ждать в лагере Сигизмунда. Войско снялось и ушло, а он остался, — Кубенка сморгнул и тревожно уставился на озадаченного Индро. — Я б ни за какие сладкие коврижки с места не двинулся. Вдруг там засада по кустам хоронится? Изрубят тебя, пискнуть не успеешь. — Он прав. Не суйся туда, — поддержала Катерина. — Эрик хуже, чем псина бешеная. Оно тебе надо, драться с полоумным? — А я бы скатался, — влез со своим ценным мнением Сухой Черт, хотя его не спрашивали. — Поразмял косточки, позвенел мечами. Раз ублюдок желает честного боя, пусть получит и не жалуется. Индро, ты с левой руки его выцеливай и молоти от души. Там у него оборона слабее. — Библия учит нас прощать врагов наших, — глубокомысленно напомнил отец Богута. — Послушай старика, мальчик: ты клялся мстить Иштвану и слово свое исполнил в точности. Ну его, этого Эрика, к бесам смердящим. Пусть себе торчит посередь пустого лагеря и ждет, покамест Сазава вспять не потечет. Судя по выражению лица Шмуэля, им владели две противоречивые мысли. Он был бы несказанно счастлив увидеть, как умрет человек, заправлявший погромом в еврейском квартале. Вот только ради мести требовалось рискнуть жизнью сводного братца-гоя — и это почему-то вставало Шмуэлю поперек сердца. — Не езди, — наконец выдавил он. — Б-бесчестно для рыцаря отказываться от вызова на п-поединок, — Птачека уже развезло и он слегка запинался. — Подожди, я с т-тобой поеду... Вдвоем мы его т-точно уделаем! — Сиди, вояка грозный, — атаман дотянулся через стол и толкнул Птачека обратно на табурет. — Индро, жизнь твоя и дело твое, решай сам. Хочешь — сражайся. Не хочешь зазря головой рисковать — оставайся. Ни осуждать, ни подталкивать не буду. — А что, если... если я приму вызов? — медленно спросил Индро. — Тогда выезжай, не мешкая, — Жижка задумался, хмурясь: — Пока скачешь, как раз лишний хмель выветрится. На твоем месте я бы постарался до начала поединка разозлить противника как следует. Вспомяни покойного Иштвана, потопчись на его могиле да похлеще. Иного бойца ярость делает зорким да расчетливым, но Эрику она, похоже, только глаза затмит до кровавой мути. Где-нибудь он всенепременно ошибется. — Поеду, — принял решение Индро. — Надо с этим покончить. Иначе Эрик что, до гробовой доски намерен за мной бегать и пятки грызть? Ян, все будет хорошо. Я скоренько, туда и сразу же обратно. Что мне лучше у поверженного врага непременно забрать и тебе трофеем привезти, щит или меч?.. Кинематографическая врезка: под низким серым небом скачет к месту будущей дуэли наш герой, Индржих из Скалицы в сияющем тяжелом доспехе Брунцвига с развевающимся алым наметом и декоративными рукавами. Огромный лагерь Сигизмунда вопиюще пуст и безмолвен. На сухом дереве покачивается висельник, символизируя конечность и бренность жизни. Под рогожкой потихоньку синеют и пованивают брошенные без погребения трупы солдат, которых не успел излечить Муса. У ворот командирского лагеря бродит одинокий рыцарский конь в полной сбруе. Эрик сидит на месте королевского шатра и размеренными движениями полирует меч. — Не думал, что тебе достанет решимости придти, — сходу приветствует нас Эрик. — Но, раз пришел, здесь ты навсегда и останешься. Памятуя мудрые наставления пана атамана, Индро послал сдержанность и вежливость к черту. Иштван сдох позорной смертью, его приемный сынок желает отправиться на тот свет тем же проторенным путем? Устроим с легкостью необыкновенной, только скажите. Но вот называть Иштвана трехнутым кровопийцей, а Эрика — шлюхой мертвого ландскнехта, которая без своего покровителя нахрен никому не сдалась и теперь, брошенная всеми, скулит в одиночестве, было немножко чересчур. Заковыристо ругнувшись на средненижненемецком, Эрик Белобрысый ринулся в бой. Прошедший под лозунгом «Господи, а разговоров-то было...» Или Индро под финал игры впрямь нехило прокачался в умении мечемахания. Или оскорбление напрочь вырубило у Эрика инстинкт самосохранения и здравый смысл. Несколько эффектных обменов ударами, атак, контратак и мастерских парирований. Двуручный клинок нашего противника летит в одну сторону, сам тяжело раненный Эрик грузно рушится в другую. Остается сделать пару шагов и прикончить его, разорвав цель ненависти и преследования. Эрик яростно и неразборчиво рычит, ползая в грязи и пытаясь встать. Певучий звук рога, летящий над полями. Характерный топот конницы. С холма отлично просматривается большой отряд, на рысях приближающийся со стороны Кутна-Горы. Отряд под красно-белым стягом пражского ополчения. Что за чертовщина, пражаки ведь ушли вместе с Сигизмундом, какого хрена? По лицу Эрика из-под верхней закраины шлема стекает кровь. — Они придут за вами, — надсадно хрипит Эрик. — Король ушел, но Маркварт остался. Он намерен любой ценой вернуть похищенное серебро. Фон Аулитц сотрет вашу жалкую крепость с лица земли и вздернет вас на воротах. Ну давай, добей меня. Иначе, клянусь, я буду там в тот миг, когда ты обмочишься в петле. Буду смотреть, как ты дергаешься, подыхая. Как вы все болтаетесь на виселице, высунув языки и смердя дерьмом... Отряд приближается. Плотно сбитое ядро конников впереди и марширующая пехота. Брабант выдал нашу тайну и то, где мы прячемся. Пражане направляются в Сухдол. Дьявол с тобой, Эрик. Может, еще как-нибудь сойдемся на узкой дорожке. Только не сегодня. Вытянув шею, заложив уши и с безумной скоростью меряя пространство копытами, Писичанек летит обратно. Индро едва успел осадить взмыленного жеребца на площади перед суходольской корчмой и крикнуть праздно болтающим крестьянам — прячьтесь, уходите! Пражаки идут на Сухдол, они скоро будут здесь! Встревоженные, недоумевающие, визгливо паникующие голоса за спиной. Медленно открывающиеся ворота крепостцы впереди. Знакомые силуэты в нижнем дворе, бегущие навстречу. — Атаман! Пан Жижка, беда! Маркварт ведет к нам пражское ополчение! — Где ты их видел? — атаман, как всегда, зрел в корень и мыслил стратегически. — Неподалеку от сигизмундова лагеря. Десятка два конных и пехота, поболее трех сотен наберется... — Закрыть ворота! — рявкнул пан Жижка, врываясь в привычную стихию. — Разобрать оружие! Гарнизон — на стены, занять позиции! Все прочие — бегом внутрь! Не орать, не рыдать, не суетиться! С наскоку им нас не взять, зубы пообломают! Живо, живо, шевелись!.. Многоопытный пан атаман оказался прав. Если командующий отрядом планировал стремительным налетом захватить ничего не подозревающий Сухдол, он просчитался. Крепость ощерилась натянутыми луками и выставленными вульжами. Наблюдая из-за укрытий и между зубцов, как явившееся войско неровным полукругом строится в отдалении, вздымая щиты-павизы, и как подкатывают обозные фургоны. Группа конных рыцарей под флагами короля Сигизмунда и Праги неспешно пересекла открытое пространство, остановившись на видном месте. — Это ведь Бергов с ними? — озадаченно спросил Богута. — Молодежь, вы вроде зоркие. Гляньте-ка — действительно он или мнится мне сослепу? — Точно Бергов, — однозначно подтвердил пан Птачек, вглядевшись в фигуры всадников. — И фон Аулитц собственной гнусной персоной. Но... как? Отто фон Бергов, как было уговорено в Малешове, считался почетным пленником и содержался с положенным уважением. На ночь его запирали в комнате с зарешеченными окнами, днем в сопровождении одного-двух охранников он преспокойно разгуливал по замку и столовался вместе с хозяином, паном Писецким. — Кто его видел в последний раз и когда? — резко спросил Жижка. После быстрых расспросов выяснилось: минувшим вечером Сухой Черт отвел Отто фон Бергова в комнату. Запер дверь и преспокойно ушел вниз, резаться в кости с сотником Френцелем и солдатами гарнизона, напрочь позабыв кликнуть стражу. Утром отсутствия Бергова никто не заметил. Решили, высокородному пану неохота лишний раз якшаться с пьяной голытьбой, он предпочел остаться взаперти. Потом всей толпой провожали Рутхарда и остальных, потом снова пили, потом явился воскресший из мертвых Кубенка с вызовом на дуэль... (Ночью Отто вскрыл дверь своей комнаты самопальной отмычкой и выбрался из башни. Порезал одеяло, сплел веревку, спустился со стены, перебрался через неглубокий ров и улизнул, никем не замеченный. Кремень, не мужик. Респект и уважуха). — В общем, упустили Бергова, — подвел неутешительный итог атаман. — Молодец, Гинек. С таким другом и враги не надобны. Сухой Черт дернулся возразить, но тут снизу оглушительно рявкнул Маркварт. Вызывая на переговоры или держателя замка, пана Писецкого, или пана Троцнова, если тому хватит наглости высунуться из-за стен. — Я-то здесь, — проорал в ответ Жижка, — а вот ты какого дьявола шелудивого позабыл в наших краях? Ты ж нынче за королем Сигизмундом навроде охвостья таскаешься. Куда он — туда и ты. Или его величество с выпученными глазами умчались в Венгрию, спасать пошатнувшийся трон и бросив верного пса на произвол судьбы? Не повезло, сочувствуем. Чего приперлись-то, ваша светлость? — Верни серебро, — без экивоков и долгий расшаркиваний потребовал Маркварт. — Какое такое серебро? — Украденное из Влашского двора. Троцнов, не прикидывайся деревенским дурачком, — фон Аулитц понизил голос. — Эти деньги не про вашу честь. Предлагаю один раз и повторять не буду. Верните серебро и сдавайтесь. — Ну, предположим, Господь явит чудо — мы сдадимся, — задумчиво протянул Жижка, делая знак разъяренному пану Птачеку, чтоб тот пока не вмешивался. — Что тогда? — Будто ты сам не знаешь, — огрызнулся Маркварт. — На тебе и твоей шайке, если не подзабыл, еще захват крепости Небакова и подлые убийства служилых людей пана Бергова. Твоих псов из подлого сословия вздернем прямо здесь. Тебя и тех твоих прихвостней, что дерзают именовать себя шляхтичами, так и быть, во всем почетом сопроводим в Кутну-Гору. Где осудим и приговорим согласно закону — за мятеж, грабеж и разбой. Пан Писецкий, ежели докажет непричастность к ограблению, заплатит виру. Молодой Пиркштейн пойдет в заложники. Даже не мечтай, что добренький пан Гануш шустро тебя выкупит. Якшание с разбойниками нынче дорого обходится. Придется панам с Липы распрощаться с Ратае и тамошними рудниками, если они хотят получить тебя обратно живым и невредимым. Все понял, Троцнов? Бросайте оружие и живо отпирайте ворота. Кажется, на миг наш несгибаемый атаман потерял дар речи. Чем немедля воспользовался Сухой Черт. Выхватив у опешившего стражника из рук взведенный арбалет, раздосадованный пан Гинек сунул в ложе болт и гаркнул: — Свали в жопу, Маркварт! Я тебя самого урою, клянусь Господом! Кишки твои гнилые выпущу из брюха наружу, размотаю да скручу себе шаперон. Розовенький, сука! (Господи, Чертушка, мы с Индро порой тебя просто обожаем — когда ты не пытаешься спалить очередную деревню). Сухой Черт выстрелил. Навскидку, почти не целясь. Угодив фон Аулитцу точнехонько чуть повыше сердца. Роковую роль сыграло невеликое расстояние между стрелком и мишенью, и то, что выстрел был направлен сверху вниз. Болт насквозь прошил сталь нагрудника, выкованного в прославленных кузницах Нюрнберга. Сила удара отбросила раненого фон Аулитца назад. Оруженосец и пан Бергов подхватили его с двух сторон прежде, чем он потерял стремена и вывалился из седла. — В атаку! — хрипло рявкнул Маркварт, цепляясь за поводья и высокую луку седла. — Вперед! Не щадить никого!.. Пражане заорали и под прикрытием щитов двинулись к частоколу, защищавшему нижний двор Сухдольской крепости. Зазвенели спускаемые тетивы луков, защелкали арбалеты. Началась привычная сумятица штурма. Напавшие пытались дотащить и приставить к стенам лестницы, одновременно пробиваясь к воротам, обороняющиеся всеми силами старались отбросить врагов от стен. Защитники замка отбивались столь яростно, что штурм, которым командовал Отто фон Бергов, захлебнулся и пошел на спад. Пражаки откатились к деревне. Утром они начали разбивать палаточный лагерь. Застучали молотки — из досок торопливо сколачивали огромные, выше человеческого роста, щиты для прикрытия атакующей пехоты. Маркварт фон Аулитц в его приметном доспехе не глаза не показывался. Похоже, нас намеревались взять измором. Время замкнулось в круг. Спустя полгода странствий и приключений неумолимая судьба привела нас туда, где началось наше неожиданное путешествие — в замок Сухдол. 11 — 15-ый дни осады. Минутка реализма и теоретических рассуждений. Если прикинуть, сколько человек могло находиться в Сухдоле во время осады? Отряд Жижки на тот момент насчитывал от двадцати до тридцати бойцов и примкнувших некомбатантов. Собственный гарнизон замка, которым командовал сотник Френцель — еще человек тридцать-сорок. Плюс постоянные работники замка и личная свита пана Писецкого. Всякие нанятые поденщики и какое-то количество людей, случайно оказавшихся в крепости — заглянувшие в гости родственники или знакомые прислуги, солдат, свитских. Набегает под сотню душ, а то и поболе. Если предположить, что наше путешествие началось приблизительно в конце апреля (поскольку в Семине устанавливали майский шест и готовились отмечать местный Белтайн), то сейчас теоретически должен быть октябрь. Время сбора урожая, активной заготовки и переработки с/х продукции. В сельском замке типа Сухдольского должен быть стратегический запас провизии условно долгосрочного хранения, но имелась ли возможность растянуть его на сотню ртов в течение месяца? Трудно сказать. При наличии постоянного источника воды, благоприятных внешних условиях и небольшой физической нагрузке человек способен продержаться на минимуме калорий месяц или два. Отощает, получит удар по иммунной системе и внутренним органам, но выживет и оклемается. Внутренний колодец в Сухдоле вроде имелся. Голос свыше подсказал, что нас ждут суровые времена, поэтому в качестве эксперимента Индро заранее припрятал в личном сундуке пару бутылок древней самогонки и связку копченых колбасок. Посмотрим, поможет ли нам это. Сидим, ждем, строим планы. Пан атаман в задумчивости: когда Рутхард и остальные отправлялись к Йосту с новостями о серебре, предполагалось, что с нами все в порядке. Мы намеревались благополучно перекантоваться в Сухдоле, ожидая появления маркграфа и собранного им войска. Диспозиция катастрофически изменилась к худшему, и никто об этом не знает. Мы потихоньку спустили со стен двух гонцов с призывом о помощи, однако никаких ответов не получили. Даже не знаем, удалось ли нашим лазутчикам выбраться за пределы вражеского лагеря. Пан Писецкий пребывает в унынии и тоске. Он был совсем не против, когда замок использовался для переговоров между сторонниками Сигизмунда и Вацлава, а сам он выступал уважаемым посредником. Но ему совершенно не нравилась мысль о том, что мирный, ухоженный и процветающий Сухдол превратится в арену военных действий. Пан Петр уже не раз подкатывал к Жижке с предложением организовать переговоры с осаждающими. Давайте согласимся пожертвовать частью серебра в обмен на снятие осады и прощение для отряда Жижки? Теперь мы даже не знаем, кто командует в лагере. Со стен давно не видели ни Маркварта, ни Бергова. Вдруг те, кто замещает их, окажутся сговорчивее? — Или сделают вид, что согласны с условиями. Вырежут сдавшуюся крепость к чертям собачьим и заграбастают все серебро без остатка, — здраво возразил атаман. — Никаких свидетелей, никаких очевидцев. Нет, пан Петр, не станем мы с пражаками вежливые беседы разговаривать. Затянем пояса и подождем. Йост скоро придет и вытащит нас. Нам бы твою уверенность, пан атаман. Пражское ополчение потихоньку разбирает частокол, ограждающий нижний двор крепости, и засыпает ров. Жижка провел ревизию и добровольную реквизицию всех имеющихся запасов провизии. Яноша Венгра назначили интендантом, ответственным за равное и разумное распределение пайков. Игра сочла Индро образцом честности, его заначка в личном сундуке исчезла. Видимо, сдал в общий котел. По логике вещей стоило первым делом пустить под нож лишних и бесхозных лошадей. Копченого мяса с туш парочки битюгов вполне хватит, чтобы прокормить энное количество людей. Но создатели игры сочли, что резать лошадей в кадре будет слишком жестоко. А чем мы их кормили все это время, спрашивается? Кадровые перестановки. Атаман Жижка, понимая, что не может быть везде одновременно и осуществляя общее руководство обороной, назначил пана Птачека и Индро капитанами. Каждому дали под начало малую роту числом человек в шесть, велев самим подобрать кандидатуры. Мы с Индро завербовали Шмуэля, Кубенку, парочку рубайл из Ратае, знакомого по Небакову разбойника по кличке Козлик и старого ловчего из Сухдола. Индро произнес вдохновляющую речь, напирая, что нас непременно спасут. В конце концов, у нас пока еще полно воды и еды, мы бодры духом и никакие пражские засранцы не вынудят нас задрать лапки. Поэтому сейчас отряд проверит снаряжение и быстренько придавит ухом подушку, а вечером пойдет в усиление дозора. Чего-то пражане сегодня подозрительно активно копошились в своем лагере. Вдруг какую гадость удумали. Совершаем обход крепости. Собираем старое железо для кузнеца, чтобы перековать на наконечники для стрел. Затачиваем мечи и топоры. Муса, Катерина и Богута разбили импровизированный лазарет и занимаются выхаживанием раненых. Муса, похоже, смирился с перспективой того, что он надолго застрял с нами и ходить ему в должности отрядного лекаря Чертовой Стаи. «У вас ужасная страна, в которой живут замечательные люди». Вы совершенно правы, господин высокоумный лекарь. Если наладить с Мусой хорошие отношения, он поделится тайной, почему шляется по отсталым Европам, а не возвращается в родное просвещенное Катманду Тимбукту. Хех, оказывается, пан Муса происходит из знатной семейки, кровно близкой к тамошнему правителю. Только вот в Мали случился государственный переворот, и всю родню предыдущей династии пустили под нож. Муса вовремя сделал ноги и здраво опасается, что при появлении в родных краях ему могут на всякий случай произвести секир башка. Ваше высокое происхождение, Муса Джалильевич, очень хорошо объясняет ваши непомерные запросы. Привыкли в своем Мали к шикарной жизни, а теперь дерете с верного соратника по тысяче полновесных серебряных грошей за обучение выживанию и расширению кругозора. Очень по-королевски, знаете ли. Муса очарован пани Катержиной. Лекарь таскается следом за нашей боевой леди и смотрит грустными проникновенными глазами. Как, впрочем, и атаман Жижка. Здравомыслящая Катерина более озабочена состоянием раненых и тем, сколько еще нам придется торчать в осажденном Сухдоле. Нервничающий паныч Ян сидит на лестнице в моральном раздрае. Взрослеть — это тяжело. Да, ему доводилось командовать малыми отрядами, но это было как-то... невзаправду. Рядом всегда держались пан Гануш, Радциг, кто-нибудь более старший и опытный, чтобы указать молодому господину на ошибки или вовремя перехватить командование на себя. Здесь из командиров только пан атаман Жижка, который ожидает от подчиненных разумной инициативы и внезапно свалил на него ответственность за чужие жизни. Это ужасно, Индро. А если я не справлюсь и опять все провалю? Вдруг по моей вине погибнут люди, за жизнь которых я теперь отвечаю? Что мне тогда делать? Кто-нибудь обязательно погибнет, поразмыслив, отвечает Индро. Мы ж почти что на войне. Но ты задаешься правильными вопросами будущего отличного командира. Значит, ты сделаешь все, чтобы твои люди уцелели. Ты позаботишься о них, и обязательно справишься. Я даже не сомневаюсь. Мы оба справимся и непременно выберемся отсюда. Ночью пражаки решили устроить защитникам Сухдола небольшую встряску и тишком полезли на стены. Замысел почти удался, поскольку на выбранном ими для вылазки участке почти не оказалось патрульных. Зато поблизости оказался наш верный Барбос, поднявший тревогу. Нападавших скинули обратно в ров, парочку схватили и законопатили в подвал. Интерактивный допрос, проведенный Сухим Чертом и Индро (с нарушением всех мирных конвенций, запрещающих жестокое обращение с военнопленными), принес любопытные результаты. Прилетевший со стены арбалетный болт оказался для Маркварта фон Аулитца роковым. Отрядные лекари всеми силами стараются поставить его на ноги и вернуть обратно в строй, но что-то у них не особенно выходит. Рана гниет, генерал не поправляется, с каждым днем ему становится хуже. Маркварт пытается командовать, но основное руководство перешло к сотникам ополчения. Пражакам известно про укрытое за стенами серебро. Они строят планы на то, чтобы не возвращать украденные гроши Сигизмунду, а присвоить и разделить меж собой и солдатами. Пан Бергов? Околачивался тут около седмицы, плюнул, велел продолжать осаду и ускакал в Венгрию, к королевскому двору. Эрик, правая рука покойного Иштвана Тота? Спустя пару дней после начала осады приволокся, едва-едва держась в седле. Кто-то здорово его изрубил, но немчику повезло — молодой, сильный, вскоре начал оправляться. Бергов с ним долго толковал о чем-то наедине и забрал с собой. Ага, они вместе уехали. Гребаный ты счастливчик, Эрик. Продолжаем трясти пленника. Пражаки захватили деревеньку Суходолье, выгнав жителей. Теперь там располагается штаб, арсенал, хранилище припасов и конюшни с лошадьми. Из подручных средств начали собирать осадную машину — требушет, и работы почти завершены. Выслушав доклад и малость поразмыслив, Жижка решает принять контрмеры. Помощь от Йоста запаздывает, значит, мы должны сами позаботиться о себе. Сколотим пару диверсионных отрядов. Один выйдет прямо из ворот и шумно вломится в лагерь осаждающих, поджигая палатки и причиняя максимум урона. Пользуясь суматохой, второй отряд просквозит в деревню, где ограбит склад с провизией, а также по возможности уничтожит требушет и кузницу. Заодно снарядим гонца уже не к Йосту, а к союзникам, панам с Липы. Может, они раскачаются шустрее, чем маркграф. Капитанам — пойти и выбрать из отрядов надежных людей, которые станут участниками вылазки. Нет, Индржих, сам ты никуда не пойдешь. Ты нужен здесь, и не спорь. Маневр с вылазкой провернули следующей же ночью. Она прошла шумно, немножко бестолково, но результативно. Все подчиненные Яна и Индро, назначенные в атакующий отряд и в группу диверсантов, уцелели и вернулись с трофеями. В ночи эффектно полыхали подожженные палатки и холщовое покрытие на возах. Рабочие, разбиравшие палисад, частью перебиты, частью сбежали. Мы молодцы. Всем по бонусной пайке из того, что удалось позаимствовать у пражан. Плохая новость с утра: нашего гонца все-таки схватили и повесили на оглоблях на виду всей крепости. 25-ый день осады Сухдола. Неразлучный и здорово приунывший дуэт Яна и Индро сидит в нижнем дворе. Ян, кстати, в этой сцене топлес. У него с голодухи начался тот эффект, когда кажется, что тебе постоянно жарко? Рановато еще для нарушений мозговой деятельности... Игра сурово моделирует чувство голода: время от времени герои уплывают в забытье, шатаются и теряют нить разговора. Разговор, естественно, крутится вокруг того, какие блюда им доводилось пробовать в своей жизни, какие — нет, и что бы они съели прямо сейчас. Молодым и здоровым организмам очень хочется жрать. О, в ход пошли нежные воспоминания о кровяных колбасках, которые Янош Венгр так здорово готовил из свиных огузков и оленины. Мимо трусит отощавший пес Барбос. С животной непосредственностью присаживаясь облегчиться неподалеку от героев и откладывая кренделек. — Никогда прежде не замечал, что песье дерьмо ужасно похоже на колбасу, — глубокомысленно замечает Ян. — Если сверху еще накрошить лучка... — Добавить перчика, — подхватывает верный оруженосец. — Сбрызнуть маслицем. — Закусить свежим хлебушком. — Индро, — приходит в себя Птачек, — ты вообще осознаешь, о чем мы говорим? — Ага, — кивает Индро. — О том, что жрать охота, мочи нет. Схожу к Яношу, поклянчу какой-нито снеди. Вдруг повезет. Напрасные надежды. В подклетях и подвалах замка, совсем недавно ломившихся от припасов, свистит ветер. По углам тихо плачут женщины. Мужчины из последних сил стараются держать себя в руках. Подмоги нет. Замок обложен со всех сторон. Янош и Сухой Черт мрачно сидят в пустой кухне. Пайки закончились, Янош ничего не может нам выдать. А я говорил, давно надо было пустить под нож лошадей. Сухой Черт толкает идею о том, что из собаки выйдет неплохой супчик с мясцом. Катитесь нахуй, пан Гинек. Даже не заикайтесь о том, чтобы зарезать Барбоса. За столом, где когда-то весело праздновали победу, собрались Муса, Богута, Шмуэль и Кубенка. Обсуждая животрепещущую проблему — у нас есть три воза полновесного серебра, и оно абсолютно несъедобно. Начинаются рассказы о знаменитых осадах и диковинных вещах, которыми умудрялись питаться осажденные. Эрудит Муса вбросил поразительный факт об условной съедобности выделанной кожи, идущей на изготовление обуви. Особенно хорошей, дорогой обуви. — Пани Френцель, жена сотника, прежде разгуливала в отличных башмачках ягнячьей кожи, — вспоминает наблюдательный Кубенка. — Теперь она шлепает в разношенных старых туфлях. Наверное, припрятала башмаки до лучших времен. Может, уговорим ее пожертвовать обувкой в пользу голодающих защитников крепости? Герта Френцель посмотрела на Индро сочувствующе — как на окончательно выжившего из ума идиота. Горько вздохнула и сказала, что он может взять несчастные башмаки и делать с ними, что захочет. Хоть изжарить на сковородке. Котелок. Вода. Крохи специй, соли и гнилых овощей, которые герои наковыряли везде, где дотянулись. Час пристального надзора за булькающей водой и весело ныряющими в ней кожаными обрезками. Две тарелки подозрительно мутного варева. — Вот. Принес. Еда. — Господи, укрепи меня и защити, — обреченно сказал паныч Птачек, уставившись в тарелку. Бывшие башмаки пристально взирали на него из непостижимых бульонных глубин. — Я не буду спрашивать, что это такое и где ты это взял. Мало того, я намерен это съесть. Как низко мы пали. Приятного аппетита, Индржих. — Спасибо, пан Птачек. Вам того же. Над общей могилой Богута проводит церемонию прощания с умершими защитниками. Простенькая в основе своей сцена отдает каким-то запредельным Бергмановским экзистенциализмом памяти Седьмой Печати. Серые тона, серые стены, моросящий дождь, молчаливая толпа еще живых и частично закопанная яма с уже мертвыми. Отец Богута выдает краткий, но мощнейший спич, в котором лично я слышу отголоски проповедей Яна Гуса — зачем нам мнение Церкви, решающей, кто достоин Царствия Небесного, а кто нет, зачем нам зажравшиеся святоши в качестве посредников между человеком и Богом? Мы хороним своих павших друзей и точно знаем — они попадут на небеса. Может, мы встретимся там с ними. Может, нет. Но мы доблестно сражались рядом и будем хранить память о тех, кого мы потеряли. Аминь. Пражане выбрали отличный момент, чтобы напомнить о себе и пойти на приступ. Теперь мы все — просто усталые рабочие войны. Начинают сказываться голод и отчаяние. Несмотря на сопротивление, защитники замка теряют контроль над внешним двором и вынуждены отступить за стены внутренней крепости. Мы зажаты в крохотном пространстве собственно замка. Помощи по-прежнему нет. Осунувшийся, мрачный Жижка собирает потрепанную Чертову Стаю и решается на последний шаг — рискнуть вновь отправить гонцов за помощью. Если в ближайшие три-четыре дня они не вернутся с войском, крепость придется сдать — вскоре ни у кого не останется сил держать меч и сражаться. Пойдут Индро и Шмуэль, как самые шустрые и сообразительные. Начинаем операцию около трех ночи. В надежде, что осаждающие после одержанной победы хоть немного утратят бдительность. Идите готовьтесь. Попрощайтесь с друзьями на всякий случай, что ли... Катержина срывается. Совершенно справедливо и разумно крича о том, что мы все погибнем ради королевских интересов. Молодые парни, которым еще жить да жить, умрут из-за пригоршни никому не нужных монет. Обвиняя даже не пытающегося оправдаться Жижку в том, что он втянул невинных людей в безумную авантюру, из которой никому не выйти живыми. Мужчины способны только сеять смерть и преданно служить ей, оставляя женщин рыдать над павшими и выживать любой ценой. Будь оно все проклято! И вы, и ваше серебро, и ты, Ян Жижка!.. Катерина грохает дверью и убегает. Пан атаман бормочет в усы что-то непереводимое, веля всем расходиться. В замке тихо и безлюдно. Со стен видны костры в пражском лагере. Там сейчас наверняка вкусно жрут, выпивают и закусывают. В лазарете горько плачет Катерина. Рядом топчется расстроенный Муса, пытаясь ее успокоить. Удрученный Жижка вполголоса рассказывает Индро то немногое, что ему известно о прошлом Катержины. Стая наткнулась на нее в деревне, разоренной половцами. Она сидела у дороги с мертвым младенцем на руках. Забрали с собой, думали — девица ума лишилась, но Катерина оказалась на удивление стойкой. Выправилась, научилась жить заново — и с той поры остается рядом. Куда ей еще податься? Чертова Стая, какая ни есть, теперь ее семья. Гибель любого из отряда ей как ножом по сердцу. Катерине бы настоящий дом, мужа любящего, детишек... да где ж в нынешние распроклятые времена все это взять? Ты ступай, Индро. Вздремни, что ли. Или побудь с кем. Я сам потолкую с Катериной. Она поймет. Спотыкаясь, Индро ковыляет в свою комнатушку. Точно зверь в клетке, там мечется Ян. Который безжалостно упрекает себя в том, что всегда и везде оказывается дерьмом, беспомощно плывущим по течению. Сколько раз Индро спасал его из передряг и приходил на выручку? А он, Ян Птачек из Пиркштейна, никогда и ничего не мог толком сделать для своего верного оруженосца. Сегодня Индро опять уйдет рисковать жизнью, а Ян будет отсиживаться под защитой стен. Рожденный в шелках пан Птачек слишком ценен. Его бессмысленная жизнь неизмеримо дороже, чем жизнь какого-то простеца!.. Да нет же, пытается переубедить Индро, все совсем не так. Тщетно. Птачек в полном смятении, он вдруг меняет тему, начиная рассказывать легенду. Которую якобы слышал в Ратае от заезжего французского менестреля. О двух рыцарях, Ланселоте и Гавейне Черном, их преданности и бесконечной верности друг другу. Они всегда были вместе, деля на двоих подвиги, странствия и ложе в шатре. Когда Гавейн однажды ушел на битву и больше не вернулся, Ланселот зачах от тоски. Человек не может жить без сердца, Ланселот не смог жить дальше без друга, а я... я не смогу без тебя. С грохотом падающие из рук Яна дрова. Задвинутый Индржихом засов на дверях. Скрещенные мечи. (Минутка лирического повизгивания игрока на тему того, что жемчуг мелковат, а супчик жидковат. Ты шел к заветной кульминации всю игру, ты ее получил, чем ты еще недоволен, сцуко? Тем, что сцена вышла немного дерганой и рваной. Похоже, в момент внезапного затемнения предполагался еще один диалог и выбор, дающий игроку, струхнувшему от накала чувств персонажей, возможность удрать в последний момент. Героям скреативили красивую картинку, спасибо огромное, но почему-то лишили звукового сопровождения. Фанатская теория гласит, якобы озвучка эпизода Бартош/Индро была записана как раз для финальной сцены героев, но почему-то не вклеена на место. Заключительной фразы-описания тоже нет. Всем выдали по комментарию, даже мыльщицам, которых мы не видим, но слышим за кадром, кроме главных героев! Ладно, чего я придираюсь. Мы получили отличный средневековый броманс-слоуберн с перспективой горсти толченого стекла. Трогательный эпизод с отлично переданными юношескими метаниями, недоговоренностями, внутренней борьбой, искушениями и преодолениями пред лицом вероятной гибели. У нас есть рыцарский Хансри в каноне, да здравствует Богемия!) Индржих из Скалицы — нераскаявшийся грешник и влюбленный герой. «...Роза написала бы здесь что-нибудь красивое и возвышенное. Что вкус его губ был слаще меда, а объятия — крепче стальных цепей. Что сердца наши отныне были связаны златой нитью, а души и тела навсегда принадлежали друг другу. Но мы были такими уставшими. Давно уже толком не мывшимися. Неуклюжими, донельзя смущенными и жадными. Ничего у нас толком не вышло, но той короткой ночью нам хватило и этого. — Обещай, что вернешься, Индро. Обещай, что не оставишь меня одного, — шепотом твердил Ян, и я отвечал: — Не говори глупостей. Конечно, вернусь. Я всегда возвращаюсь. Иначе кто еще примчится спасать твою распрекрасную задницу?.. Мы пытались смеяться. Пытались не унывать. Лежали, обнявшись, пока Ян не угомонился и не задремал. Тогда я тихонько выбрался из постели. Накрыл его всеми одеялами и плащами, которые у нас были, сгреб свои шмотки и утёк. Не хотел, чтобы паныч шел со мной на стены и смотрел, как мы уходим. Пусть спит беспечально. Может, моей золотой птице приснится что-нибудь хорошее. Лестница из жилых покоев вела в комнатушку для просителей, ожидавших встречи с паном Писецким. Я думал, далеко за полночь там никого не будет. Снаряжусь и пойду к месту, где ждет Шмуэль. Но в комнатушке торчал Кубенка. Видимо, пришел с ночного дозора и маялся бессонницей. Кубенка посмотрел на меня — в одних подштанниках и с кучей вещей в руках. Включая легкую бригантину, которую я подогнал под свой размер, чтоб не мешала споро двигаться. Вздохнул. — Давай сподмогну. Зашнуруешься сослепу не так, натрет и будешь потом отвлекаться. — А, э-э... Спасибо. В четыре руки мы быстро управились с ремнями и завязками. Сверху натянули крашеный в черное ваффенрок, чтоб укрываться в тенях и не отсвечивать случайным взблеском. — Проводить тебя? — спросил Кубенка и сам ответил: — Не, лишним буду. Бог тебе в помощь, Индро. Ступай и вытащи нас отсюда. Панычу твоему передать чего? — Нет, — твердо сказал я. — Он и так все знает. Берегите себя. Мы выкарабкаемся. Я приведу помощь. Только не дайте себя убить, ладно? Кубенка от души сунул мне кулаком в плечо, плюхнулся на сундук и прикинулся спящим. Даже захрапел. Снаружи было по-осеннему зябко и непроглядно темно. На стене дожидались Шмуэль, с ним почему-то был отец Богута. Они накрепко привязали к одному из зубцов веревку и уже сбросили ее вниз. Богута перекрестил нас на прощание, и Шмуэль презрительно фыркнул: — Я ведь нехристь, святой отец. — Все мы — Господни создания, — серьезно и убежденно возразил Богута. — Думаю, Господу и Деве Марии все едино, крещен ты или нет. Они равно присматривают за всеми живущими. Ступайте, мальчики. Я помолюсь, чтобы вы вернулись — живыми и невредимыми. Шмуэль первым соскользнул вниз. Мы прислушались: ни встревоженных криков, ни мечущихся фонарей, ни паники. Никто из пражан пока не заметил нашей вылазки. — Давай, Индро, — пробормотал Богута, и я заметил, как мелко и часто у него трясутся руки. — Да сохранят тебя все святые на пути твоем. Удачи тебе. Возвращайся. Оба возвращайтесь. Не заставляйте старика рыть могилу еще и вам. Я пополз вниз, цепляясь за веревку с узлами и стараясь не шуметь. Спрыгнул в бурьян и лопухи, присел на корточки. Трижды дернул за веревку, мол, добрался благополучно. Веревка дрогнула и рывками поплыла наверх. — Муль? — едва слышно прошипел я. Куда этот юдейский выходец успел задеваться, должен ведь торчать прямо здесь и дожидаться меня. — Муль, ты где? Нет ответа. Вокруг тихо-тихо, как на кладбище. Крепостная стена над головой, огоньки в пражском лагере невдалеке, захваченная деревня в отдалении. Шмуэля как корова языком слизнула. Нельзя мне здесь оставаться, надо двигаться. Неровен час, вражеский патруль начнет обходить вдоль стен. Возьмет меня прям тепленького. Буду пробираться к деревушке, все равно надобно лошадь сыскать. Вдруг посчастливится заодно наткнуться на Муля. Какого хрена он убег? Договаривались же — держаться заодно. О том, что творилось промеж мной и Яном, я старался не думать. Мой грех, мне за него и ответ держать, ежели что. Паныч неповинен, а я... грешник я, и не раскаиваюсь. Лишь бы Яна не тронули и позором не марали, пташку мою певчую в златом оперении. Господь в непостижимой мудрости своей однажды нас рассудит, простит или покарает, но сейчас не до того. Поползу я. Тихим скрадом, от куста к кусту, от дерева к дереву. Вот и окраина деревушки, костерок так славно потрескивает, при нем патрульные отираются. Похлебкой смачно пахнет, аж в брюхе урчит и кишка кишке топором бьет по башке. Обсуждают, мерзавцы, на что свою долю серебра потратят, когда Сухдол падет. Еще один пражак подошел, насчет нынешнего пароля осведомиться — сменили уже или прежний оставили. Пароль, значитца. А под навесом что такое в сундуках припрятано? Ого, каптерочка. Это я удачно зашел. Ваффенроки пражские, прям на выбор — с тремя высокими башнями или с белым орлом. Эх, где наша не пропадала. Вряд ли в таком большом отряде ополченцы насквозь друг друга в лица помнят. В крайнем случае, совру, якобы я местный из Мышковиц, на днях завербовался в королевское войско. Левой-правой, знаю я пароль, служивые, ага, из-под крепости иду. Сухдольские с голодухи попритихли, не такие дерзкие, как были спервоначалу. Забились в уголок и помалкивают, последний хуй без соли догрызая. Чего говоришь, час назад лазутчика тамошнего спымали? Да ну, правда, что ли? Пан Брабант самолично его опознал и уволок допрашивать? Ах ты ж сука драная. Все еще заришься на богемское серебро? К Маркварту примкнул, думаешь, тут больше повезет? Надо Шмуэля выручать. Не оставлять же его на растерзание продажному французскому шевалье и пражанам. Муль, ты ведь такой хитроумный парень. Ты ж иудей, с детства привык из любых неприятностей выкручиваться. Как же ты умудрился вляпаться на ровном месте? Тяжко быть настоящим героем и рыцарем. Никогда совесть не позволит бросить одного из своих на произвол судьбы и пойти своей дорогой». Индро не знал, что пан Птачек прибежал на крепостную стену, когда Богута, скорбно шмыгая носом, уже отвязал и сматывал веревку. Взъерошенный спросонья Птачек метнулся вперед, до пояса высунувшись между зубцами и тщетно пытаясь разглядеть что-то в темноте и тумане. — Ушли они, — сказал Богута. — Давно уже. В округе пока все тихо было. Значит, не заметили. — Почему он меня не растолкал? — тоскливо спросил Ян у равнодушного мира. — Почему ушел... вот так, ни сказав ни слова? — Вот именно поэтому, — буркнул несвятой отец. — Чтоб крику не поднимать и не рвать лишний раз сердце ни себе, ни тебе. Теперь нам только ждать остается. Он пожевал сухими губами: — Паныч, я... я тут у конюха нашего самогонкой разжился. Она мерзкая, как вся наша жизнь, но охуенно забористая. Хлебнем втихаря? Все равно сна ни в одном глазу. — Давай, — без колебаний согласился Ян, в последний раз глянув за стену. — Выпьем за удачу. И они пошли. И выпили. А потом выпили еще разок. Безмолвно умоляя Господа проявить милосердие, вернув Индро и Шмуэля обратно — к друзьям, родным, любимым. Спустя несколько часов похмельный Богута проснется от удара камня, выпущенного из требушета, и побежит на стены. Отталкивать лестницы и сражаться с идущими на приступ пражанами. Настанет последний день осады Сухдола. Ночь еще молода. Нацепивший форму пражского ополченца Индро шныряет по захваченной деревне, разыскивая угодившего в плен Шмуэля. Грязными задворками, огородами, темными переулками, прислушиваясь к отдаленным голосам и прячась в тенях. Карабкаясь по лестницам на сеновалы и чердаки, взламывая замки, без колебаний сворачивая шеи зазевавшимся караульным. Очередная дверца в пристройке распахивается в бывшую корчму. Ой-вэй. Полутемный зальчик, где прежде мирно выпивали и закусывали крестьяне, теперь смахивает на погребальную камеру в кургане языческого князя. Пражаки стащили сюда все драгоценные трофеи, украденные из окрестных церквушек и зажиточных домов. Однако Индро куда больше интересуют сушеные яблоки и блюдо с подсохшими творожниками. Жрать-жрать-жрать, пока полоска здоровья не вернется к привычным и радующим глаз показаниям «Жив, цел, орел». В массивном кресле перед слабо мерцающим очагом кто-то шевелится. Маркварт фон Аулитц. Цепляющийся за жизнь в агонии последних часов. Умирающий генерал мрачен и настроен стоически. Он не собирается поднимать тревогу и звать на помощь. Отчасти он даже рад такому счастливому совпадению, что свидетелем его последних минут станет именно Индржих. Маркварт рассуждает о служении и долге подданного. О грязных делах, которые частенько приходится творить королевским слугам, дабы руки правителей оставались незапятнанными. О том, что верность редко вознаграждается по достоинству — вот сейчас он подыхает от случайной стрелы, а Сигизмунд уже наверняка списал его со счетов, поспешно заменив кем-то другим. В запальчивости Индро спрашивает Маркварта, помнит ли тот хоть одну из тех случайных жертв, павших от его руки. Получив сухой и честный ответ старого вояки: — Да, помню. Каждого. А ты помнишь тех, кого убил? Упс. Крыть нечем. Маркварт просит о быстрой и достойной смерти. Поколебавшись, Индро соглашается нанести удар милосердия. Кинжал Брунцвига вонзается под ребро, Маркварт обмякает в кресле и закрывает глаза. Прощайте, пан фон Аулитц. Вы были нашим врагом и человеком с принципами, достойными уважения, но теперь вы ушли. Вы просто мертвое, лишенное бессмертной души тело в резном кресле с готическими башенками. Бренная оболочка. Надеюсь, вас кто-нибудь похоронит и прочтет над вами отходную молитву. Индро выбирается из корчмы и продолжает поиски. Из встреченного на пути амбара доносятся подозрительные свистящие звуки и крики, перемежаемые ругательствами с большим вкраплением заковыристых проклятий на иврите. Ищем обходной путь, карабкаемся на чердак, осторожно смотрим вниз. Внизу на веревках болтается избитый в кровавое мясо Шмуэль. Вокруг него, помахивая кнутом, расхаживает Брабант. Якобы ведет допрос, на деле — просто вымещает злобу из-за провалившихся планов. Ну какие сведения можно вытрясти из Шмуэля, когда все ясно и понятно? Украденное серебро укрыто за стенами Сухдола, припасов у осажденных не осталось, помощи нет, со дня на день гарнизон падет. Этот мстительный идиот Шмуэль в очередной раз решил, что справится в одиночку, и улизнул наводить справедливость — убивать Маркварта. Минутка моральных колебаний. Все поступки шевалье Ваклена Брабанта продиктованы той средневековой парадигмой, в которой рос и воспитывался этот человек. Помноженными на стремление любой ценой обеспечить себе достойную и безбедную старость. Брабант хранил верность союзникам, покамест это было выгодно. Как только выгода исчерпала себя и рядом возник другой, более значимый союзник, Брабант немедля сменил сторону. Итак, Индро, как нам поступить? Вызвать шевалье на честный бой, или спрыгнуть и тихонько придушить, чтоб не путался под ногами? Пожалуй, в расход предателя. Быстро, чисто, без шума и пыли. Трупик оттащим в дальний угол и закидаем сеном. Отвязанный Шмуэль мешком рушится вниз. Э-э, братиш! Братишка! Ты что это такое удумал, никак помирать собрался? Что значит «оставь меня здесь»? Ты хоть представляешь, как я потом буду смотреть в глаза пани Саре, твоей дорогой маменьке? «Знаете, пани Сара, из-за королевского серебра вашего Шмулика запороли насмерть, так получилось, живите теперь с этим»? Что я скажу твоему разлюбезному дружбану и подельнику, Иоанну с Лихтенштейна, когда однажды он возникнет на моем пути и, поигрывая кинжалом, спросит за твою безвременную кончину? Нет, Муль, героическая смерть откладывается. У нас с Индро есть план. Пражские ополченцы, наверное, были немного удивлены, когда мимо них трижды пробежал парень в форме, волочивший на плече завернутое в мешок окровавленное тело без признаков жизни. Словоохотливый паренек разъяснял всем любопытствующим, что шпион нынче пошел хлипкомощный. Не вынес, понимаете ли, задушевной беседы с паном Брабантом. Пан француз распорядились утащить мертвяка за околицу да прикопать под кустом, чтоб не смердел. Туда-сюда мы метались потому, что никак не могли сориентироваться, где конюшня. Оказалось, за пределами деревни. Скучавшие в стойлах кони глянули на нас с искренним любопытством. Вот этот гнедой, пожалуй, сойдет за Боливара и вынесет двоих. Держись, Шмулик. Поскачем, как истинные рыцари-тамплиеры, вдвоем на одном коне. — С панычем своим... на одном коне катайся, — бормочет сквозь зубы Шмуэль, пока Индро устраивает в седле его вялую и наскоро обмотанную бинтами тушку. — Уже, — брякает Индро. — Че, серьезно?! — Ой, да заткнись ты. Сматываемся, пока пражаки тревогу не подняли. Шмуэль выдает что-то на иудейском, через слово повторяя «тухес» и «а идише копф». Не поймешь, то ли безмерно осуждает, то ли восхищается братцем-гоем. Катсцена: сводные братья рысью уезжают на краденом коне в туман. Катсцена в Сухдоле — та самая, что мы видели в прологе. Пражаки, которых тоже безмерно задолбало маяться с осадой, агрессивно прут на стены. Богута, кряхтя, отпихивает штурмовую лестницу. Ему под ноги рушится поймавший лучную стрелу в плечо Ян Птачек, только что прикрывавший напарника стрельбой из арбалета. — Ничего, ничего, паныч, — убеждает его Богута, — крепись, не пришло твое время помирать. Нам еще помощи дождаться надобно. Отвлекая Яна болтовней, Богута резким движением выдергивает засевшую стрелу. Поддерживая друг друга, они бегут по стене. Атакующие добрались до камеры с барабаном и поднимают решетку, врываясь во внутренний двор крепости. Уцелевшие защитники укрываются в центральной башне-донжоне, подпирая двери сломанной мебелью. Нас осталось немного, но мы еще сражаемся. Жижка, Сухой Черт и Кубенка с мечами наперевес занимают места перед дверью, готовясь прикончить первого, кто сунется внутрь. Суровая Кэтрин с арбалетом. Янош с его кривой саблей. Бледный, но старающийся держать лицо пан Писецкий успокаивает рыдающую служанку Зузанну. Ян, Богута, рубайлы из Ратае, сотник Френцель, местные солдаты и все, кто способен держать оружие. Двери дрожат под сокрушительными ударами снаружи. Маленькая битва в забытой всеми крепостце где-то неподалеку от Кутна-Горы. Катсцена где-то в полях, с видом на осаждаемый Сухдол. Требушет запускает очередной камень, эффектно разбивающий часть стены. Пан Гануш уверенно косплеит короля Теодена на Пелленорских полях, с надрывом восклицая: «Гоните поганцев отсюда до самой Праги! За короля Вацлава! За Богемию! Вперед, панове!..» Рыцарская конница, разворачиваясь в линию, грохочет копытами вниз по склону. Проносится сквозь захваченную деревушку, сметая пытающуюся оказать сопротивление пехтуру в красно-алых цветах. Ломится дальше, врываясь в наружный двор крепости. Вот и наш герой без страха и упрека — Индро в каком-то незнакомом доспехе, верхом на выданной для участия в битве лошади. Значит, он все-таки добрался — а Гануш с собранной дружиной были неподалеку и шли на выручку. Пражак с длинным копьем сбивает с ног нашу несчастную лошадь, Индро падает, вскакивает, продолжает сражаться пешим. Надеюсь, верный Писичанек пережил осаду и мы с ним еще встретимся. Лестницы, враги, крики, лязг сталкивающихся щитов, звон лезвий. Изо всех силенок вращаем барабан, поднимая решетку и впуская союзников во внутренний двор. Средневековая мясорубка крутится вовсю, те из ополчения, кто уже понял, что им не светит, делают ноги. Распахивается дверь башни, защитники Сухдола с боевым кличем присоединяются к общей зарубе. Победа. Мы победили. Чертова Стая жива и мы победили. Пан Петр Писецкий с донельзя страдающим видом бродит по Сухдольскому замку. Ну, по тому, что от него осталось — здания служб в нижнем дворе сожжены или разрушены, часть крепостных стен и башен внутреннего замка рухнули под ударами требушета. Зато люди живы. А замок что, это ж просто схваченные раствором камни. Замок и заново отстроить можно. Денег, конечно, уйдет дофига, но жизнь феодала вообще обходится дорого. Во внутреннем дворе интендант прибывшего войска раздает еду. Жижка и Радциг обсуждают, как безопасно вывезти серебро в Кутна-Гору. Чертова Стая сидит под стеной, бессмысленно таращась в небо и передавая из рук в руки флягу с медовухой. Богута в уголке молится Господу. Катержина успокаивает Мусу, который в жизни не попадал в осаду и теперь не знает, то ли паниковать, то ли радоваться, что жив остался. Гануш перехватил паныча Птачека и втолковывает, насколько прекрасна эта идея — брак с пани из Кундштада. Ну чего ты кривишься, будто тебя на казнь волокут? Ладно, свадьба еще не завтра, погуляй пока с товарищами. Если что, верный оруженосец тебя скрутит и в лучшем виде доставит под венец, верно? Что значит «нет»? Пан сказал — пора жениться, значит, жениться. Кстати, Индро, глянь-ка мой новый меч. Кузнец мамой клялся, мол, толедская сталь, толедская сталь, а клинок после боя сплошь в зазубринах. Как это — наебали, нихрена не толедская, а пережженная франкфуртская? Вздерну мерзавца. Как Бог свят, вздерну. Говоришь, сможешь наточить, будет как новенький? Я всегда говорил — у тебя, Индро, рука легкая. Из тебя мастер выйдет похлеще твоего отца, Мартина. Как вернешься в Ратае, денег отсыплю, поставим новую кузню взамен сгоревшей. Станешь там хозяином. Ты подумай как следует, не век же тебе по белу свету шататься. Что, приглянулась вольная жизнь с атаманом Жижкой и его ребятами? Они, конечно, парни лихие и веселые... да только гуляют и пьют в обнимку со смертушкой. Оно тебе надо? Высказавшись, Гануш пошел общаться с Радцигом и паном атаманом. Ян прихватывает Индро и уже привычно утаскивает за собой. Рыцарю и оруженосцу можно постоять рядом, даже сцепиться руками — никто не обратит внимания. Свадьба. Ну что поделать, свадьба. Не конец же света. Может, эта самая Юдита окажется хорошей девушкой, ты ж ее не встречал ни разу. Прощание, которое ночью было? Оно тебе понравилось?.. Ты правду тогда говорил — про рыцарей и про верность?.. Значит, все случившееся будет отныне секретом только для нас двоих. И ты прав, Ян. Не стоит пороть горячку. Мы сделаем вид, будто согласны с паном Ганушем. Повременим и посмотрим, чем все обернется. Жизнь такая переменчивая штука. Сегодня один король на троне, завтра другой. Нынче один договор заключили, завтра от него отказались. Не печалься, я рядом с тобой. Или пан Гануш еще что-то наплел, отчего ты совсем раскис? Как это — без свадьбы не будет вступления в наследство? Что за ерунда, как связана свадьба и ключи от Пиркштейна? А если бы ты надумал лет в тридцать жениться, дядюшка до этого срока удерживал бы тебя в опекаемых? Паныч, тебе не кажется, что пан Гануш пытается, как бы это сказать повежливей... поиметь тебя и твои деньги? Говоришь, невместно судиться со старшим сородичем? Очень даже уместно, если он внаглую пытается завладеть тем, что по праву принадлежит тебе. Давай вон пана Троцнова и его шестопер спросим, какое у них мнение имеется по этому вопросу. Может, и не придется доводить дело до королевского суда. Ну вот, ты смеешься. Ладно, в свою очередь как-нибудь разберемся и с наследством. Глянь-ка, Стая бочонок откупорила и вовсю кружки подставляет. Ступай к ним, повеселись. Я приду. Малость прогуляюсь по округе, голову проветрю и приду, обещаю. Можно, я тебя обниму, пока никто не видит? Верный Писичаничек и Барбос исправно являются на хозяйский свисток. Четвероногие друзья очень рады нас видеть после долгой разлуки. Погладив коня и выдав песику законную порцию мяска, Индро взбирается в седло, неторопливым шагом проезжая через брошенный осадный лагерь и опустевшую деревню. Повсюду трупы ополченцев, разруха и сожженные хаты. Местных могильщиков ждет уйма тяжелой работенки — и значительная прибавка к доходам. Нет, Индржих, мы не будем обирать павших пражан, хотя загребущие ручонки у тебя явно чешутся. Мы просто поедем дальше, за околицу, где расстилается широченный луг с видом на горизонт и далекие холмы. Индро присаживается у корней одиноко растущего столетнего дуба, прикрывает глаза и проваливается в дремоту. Во сне герою являются батя Мартин и маменька Анна — эдакие внутренние голоса совести. Призрачные родители расспрашивают Индро о том, удалось ли ему отомстить виновным в уничтожении Скалицы — Иштвану Тоту и Маркварту фон Аулитцу. Еще бы, разумеется, я столько сил на это угрохал. Родители в целом одобряют похождения Индро. Сыночек не убивал без необходимости и ради жестокости, не обирал людишек, при любой возможности снимал котят с деревьев, переводил старушек через дорогу и помогал встречным. Индро не позволил разгромить замок Семин и сжечь Малешов, спас прекрасную деву Розу и вздорного, но в чем-то милого сводного братца Самуэля. Батя малость колебался насчет убийства Брабанта, но мама твердо сказала: сына все правильно сделал, порешив предателя. Батя Мартин осведомился насчет того, чем сынок думает заняться в дальнейшем — вернуться до хаты в Ратае, открыть свое дело в большом городе, заделаться рубакой и искателем приключений на свою буйну голову? Индро выбрал дорогу приключений, намекнув, что у него теперь и спутник в этом деле имеется. Не вечно ж ему прозябать в провинции. Родители пожелали дорогому Индро всяческих успехов на поприще, обняли на прощание и ушли в сияющий свет. Не то, чтобы Индржиха с его изменившимся самосознанием очень волновало их мнение, но было приятно знать, что предки благословляют. В мирный сон ворвался чей-то окликающий голос. К сожалению, это был не лирически настроенный паныч Ян, а натуральный, кровный папаша — Радциг Кобыла. Который тоже превесьма доволен тем, как Индро справился со всеми возложенными на него поручениями и проявил себя в этих испытаниях. Индро возвращает пану Радцигу меч — ведь изначально Мартин ковал клинок по заказу Радцига и именно для него. Радциг, полюбовавшись клинком и взвесив его в руке, отдает обратно — не, Индржих, теперь он твой. Носи и владей, заслужил. Горжусь тобой, сына. Пойдем праздновать. Знаете, пан Радциг, при всем уважении — лучше б вы не про шляхетскую гордость и мечи лясы точили, а заявили со всей определенностью: Индржих, завтра же начинаем процесс по признанию тебя законным сыном и наследником. Вот это было бы классно. Финальный штрих моей тупости как игрока. Всю дорогу я таскал с собой этот неплохой меч работы папы Мартина, сделав его шикарным элементом парадного костюма и иногда пуская в ход. Моим основным оружием был подобранный где-то полуторник с Летним щитом, а в наряде «вольный стрелок и грабитель» Индро использовал половецкую саблю. Так вот, при выскоком навыке кузнечного ремесла этот меч можно было перековать и улучшить, сделав одним из лучших двуручников в игре. Кто тупой? Мы с тобой, Индро, тупые, как валенки. Зато нас любят ветреная Фортуна, умная Роза и взбалмошный Ян Птачек. Может быть, именно за то, что мы такие тупые, упертые и верные.