Глава 5

Тишина после казни Веймонда была гулкой и звенящей, как звук от удара по натянутой струне. Ее нарушил лишь скрип дверей, когда стража принялась убирать тело и смывать кровь с камней. Мы молча покинули тронный зал, унося с собой тяжесть случившегося. В воздухе витало невысказанное понимание: завтрашнего дня в его прежнем виде не будет. Раскол оформился официально, скрепленный не законом, но клинком. Последующие часы пролетели в оцепенении. Я пряталась в своих покоях, пытаясь стереть из памяти леденящий взгляд Эймонда и равнодушное лицо Деймона, вытирающего окровавленный меч. Но покой был недолгим. Пришел новый вызов — на сей раз не на поле брани, а к обеденному столу. Инициатива исходила от короля. От деда. После своего героического, стоившего ему невероятных сил появления в тронном зале, он, казалось, истратил последние резервы. Но именно это, должно быть, и заставило его настоять на этом жесте отчаяния — собрать за одним столом двух королев, принцев и принцесс, чья ненависть друг к другу отныне была явлена всему миру. Большой зал был погружен в тревожный полумрак, освещенный лишь дрожащим светом сотен свечей. Длинный стол, ломившийся от яств, казался насмешкой. Мы заняли свои места по разные стороны — наша семья и их семья. Воздух был густым и сладким, пахнущим жареным мясом, дорогим вином и немой враждой. И тогда появился он. Визерис. Его вели под руки, каждый шаг давался ему мукой. Он опустился во главе стола, его дыхание было хриплым и прерывистым. На его лице по-прежнему была повязка, скрывавшая худшую из ран. Наступила неловкая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня. И тогда король медленно, дрожащей рукой, поднялся. Другой рукой он ухватился за край стола для опоры. — Моя… семья, — его голос был шепотом, но в тишине он прозвучал громко. — Я… я прошу вас. Его пальцы потянулись к завязкам на лице. Послышался тихий шелест ткани, и повязка упала на стол. По залу прошел сдавленный вздох. Даже Алисента прикрыла рот рукой. Я почувствовала, как желудок сжимается в комок. То, что открылось нашему взгляду, было не просто болезнью. Это было тление. Лицо, изъеденное язвами, плоть, местами обнажавшая кость. Он стоял перед нами — живой труп, символ распада, который грозил поглотить всех нас. — Мы… одна кровь, — выдохнул он, и в его мутных глазах стояли слезы. — Одна… семья. Я умоляю вас… оставьте распри. Прошу… ради меня. Живите… в мире. Его мольба, исходящая из уст полуразложившегося тела, повисла в воздухе. Это была последняя, отчаянная попытка больного старика остановить лавину, что уже пришла в движение. И в этой тишине, нарушаемой лишь его хрипом, я встретилась взглядом с Эймондом. Его единственный глаз был прикован ко мне, и в нем не было ни капли жалости к королю. В нем был лишь вопрос, обращенный ко мне: «И ты тоже поддашься этой слабости?» Натянутое молчание было таким же густым, как дым от камина. Под грузом мольбы умирающего короля даже ненависть была вынуждена надеть маску приличия. Первой нарушила тишину моя мать. Рейнира подняла кубок, ее голос прозвучал ясно, хотя и натянуто, как струна. — Я хочу поднять тост за королеву Алисенту, — все взгляды устремились на нее. — И поблагодарить ее за неустанную заботу о нашем отце и короле. Ее преданность… служит примером для всех нас. Это была ловко брошенная кость примирения. Алисента, сидевшая с каменным лицом, медленно перевела взгляд на Рейниру. В ее глазах бушевала война — обида, гнев и долг. Но долг, как всегда, победил. — Вы слишком добры, принцесса, — ее ответ был холодным, но правильным. — Я лишь исполняю свой долг. Как и вы… чьи материнские добродетели известны всем. На мгновение в зале повеяло призрачной надеждой. Казалось, лед тронулся. Король, казалось, даже чуть выпрямился, в его глазах блеснула искорка облегчения. Но это была лишь видимость. Пока их матери обменивались вымученными любезностями, настоящая битва велась без слов. Я сидела, уставившись в свою тарелку, но кожей чувствовала его взгляд. Он прожигал меня насквозь. Я подняла глаза и встретилась с ним. Эймонд не улыбался, не хмурился. Он просто смотрел. Его единственный глаз скользнул по моему кубку, потом снова поднялся на меня, и в нем читался безмолвный приказ: «Пей». Это было не приглашение. Это была проверка. Испытание на покорность здесь, на глазах у всех, под маской семейного ужина. Я медленно обхватила пальцами ножку бокала. Рука дрогнула. И в этот миг его взгляд стал тяжелее, острее. В нем читалось предупреждение и обещание той самой «боли», о которой он говорил на плацу. Притворное перемирие было тонким, как лед на луже, и я чувствовала, как он трещит у меня под ногами с каждым его взглядом. А под столом, в мире, скрытом от глаз, уже велась другая война. И я проигрывала в ней, даже не успев начать сражаться. Напряжение за столом понемногу смягчилось, уступая место усталой церемонии. Джейкерис пригласил на танец Хелейну, и их неуверенные движения под тихую музыку, казалось, растрогали короля. Он наблюдал за ними, и в его изможденных глазах на мгновение вспыхнул огонек былой нежности. Когда танец закончился, Визерис попытался улыбнуться. Это было жутковатое зрелище — язвы на его лице растянулись. — Моя семья… — прошептал он, и голос его был полон надежды. — Снова вместе. Это были его последние слова за этим ужином. Силы окончательно оставили его. Он откинулся на спинку кресла, и слуги, уловив этот жест, поспешили к нему. Его бережно подняли и вынесли из зала — бледную, безвольную тень, уносящую с собой иллюзию примирения, которую он так отчаянно пытался создать. Как только дверь закрылась за ним, маска любезности на лицах присутствующих мгновенно сползла. Воздух снова стал ледяным. И взгляд Эймонда, который все это время терпеливо ждал, снова нашел меня. В нем не было вопроса, который был там раньше. Теперь был лишь приговор. Напоминание о цене неповиновения. О том, что клетка открылась, и теперь начнется охота. Когда вино развязало языки, а призрачное перемирие начало казаться возможным, слуги внесли новое блюдо — огромную жареную свинью с яблоком в зубах. И тут Люцерис, мой младший брат, с его вечной, нелепой надеждой вернуть прошлое, тихо фыркнул. Он посмотрел на свинью, потом — прямо на Эймонда, и на его губах играла та самая глупая, мальчишеская ухмылка, что была у него шесть лет назад в Дрифтмарке. Он вспомнил. Вспомнил ту самую детскую шутку. Воздух за столом вымер. Все застыли. Эймонд не дрогнул. Он медленно перевел свой единственный глаз с Люцериса на свинью, а потом обратно на брата. В его взгляде не было вспышки гнева. Лишь глубокая, бездонная холодная ярость, осевшая на дне, как черный лед. Он не сказал ни слова. Просто отпил из своего кубка, и этот глоток прозвучал громче любого крика. И тогда, несколько минут спустя, когда смехи снова стали слышны, он неожиданно поднялся. В руке он держал бокал. Его голос, низкий и четкий, разрезал воздух, заставляя всех умолкнуть. — Я хочу поднять тост, — произнес он, и его глаз медленно обвел нашу сторону стола, остановившись на Джейкерисе и Люцерисе. На мне он не задержался и секунды. — За моих дорогих племянников. Он сделал театральную паузу, наслаждаясь нависшим напряжением. — У них нелегкая судьба. Но они выросли такими… сильными юношами. Такими… крепкими. Выпьем же за них. За Стронговых мальчиков. Слово повисло в воздухе, отравленное, звенящее. Оно било точнее любого клинка. Оно разбивало в прах все иллюзии, все попытки примирения, напоминая всем о той самой правде, за которую Веймонд заплатил головой. И в этот раз за правду должна была начаться расплата.