Глава 4

Время после встречи на плацу потеряло всякий смысл. Секунды, минуты, часы — все сплелось в один сплошной, трепещущий ком нервов у меня под ребрами. Я сидела в своих покоях, не в силах сдвинуться с места, и прислушивалась к бешеному стуку собственного сердца. И самое постыдное было в том, что этот стук состоял не только из страха. В нем была и предательская нота чего-то иного, чего-то, что я почти, совсем почти, позабыла за те два месяца отчаянной, но тщетной попытки быть свободной. За те два месяца, что завершились тем роковым днем, когда я возомнила себя слишком смелой и своевольной, чтобы прилететь на нашу встречу к Шепчущему заливу. Я думала, что отвоевала себе кусочек свободы. А на самом деле просто отдала Эймонду ключ от новой, более изощренной клетки. Мои мысли, зацикленные на одном и том же, прервал резкий звук открывающейся двери. Я вздрогнула и подняла голову. На пороге стояла матушка. И она слишком сладко улыбалась. Я знала, что она любит меня и всеми силами пытается оберегать в этом акульем питомнике, каким был королевский двор. Но эта улыбка, широкая и чуть неестественная, могла означать только одно. «Она что-то задумала», — пронеслось у меня в голове, и ледяная волна нового, совсем иного страха накатила поверх страха перед Эймондом. Потому что планы моей матери, при всей ее любви, редко сулили мне что-то хорошее. Чаще всего они означали, что меня собираются использовать как пешку в ее великой игре. — Дочка, — ее голос прозвучал мелодично, но с металлическим подтекстом. — Нам нужно кое о чем поговорить. О твоем будущем. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Я не ответила, чувствуя, как апатия тяжелым саваном опутывает меня. — Ты становишься женщиной, Люцилла, — она приблизилась, и ее тень упала на меня. — И пора подумать о союзе, который укрепит наш дом. Настоящий союз. Не все должны искать свою судьбу в колыбели Валирии. Для тебя… я вижу иной путь. — Какой путь? — мой голос прозвучал безразлично. — Выдать меня за очередного лорда, чтобы скрепить альянс? Джейк и Люк еще верят, что их брак — это приключение. Я же знаю цену таким сделкам. Рейнира поморщилась, но не отступила.— Есть верные нам дома. Стронги. Ройсы. Брак даст тебе положение, уважение. И… дистанцию от дворцовых интриг. Она села рядом и взяла мою руку. Ее пальцы были теплыми. Мои — холодными. — Мне не нужно положение, — я попыталась выдернуть руку, но она держала. — И не нужно спасаться от интриг. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. — Это не покой, а бегство! — в ее голосе прозвучала тревога. — Я вижу, как ты угасаешь. Ты не смотришь на молодых рыцарей, не мечтаешь о балах… Твои глаза ищут в толпе кого-то одного, не так ли? Мое сердце заколотилось. Я опустила взгляд. — Оставь, матушка. — Нет, — ее пальцы сжали мои крепче. — Я не позволю тебе погубить себя из-за… чувства, которое принесет тебе только боль. Этот человек… Я вижу, как ты меняешься. И мне страшно за тебя. — Ты ничего не понимаешь, — прошептала я, чувствуя, как предательские слезы подступают к горлу. — Это не просто чувство. Это… Я не могу его отпустить. Даже если бы захотела. В ее глазах мелькнуло понимание, смешанное с ужасом. Она наконец-то увидела не просто девичью влюбленность, а настоящую, всепоглощающую привязанность. — Люцилла, — ее голос дрогнул. — Дитя мое… Что он с тобой сделал? — Ничего, — я выдернула руку и отвернулась. — И всё. Он просто… есть. И я не могу представить будущее без этой боли. Это единственное, что осталось настоящего. Она замерла, и тишина повисла между нами тяжелым занавесом. Ее план рухнул, столкнувшись с простой правдой: нельзя предложить счастливый брак тому, чье сердце навсегда отдано другому. — Я не отступлюсь, — тихо сказала она. — Я твоя мать, и я найду способ тебя спасти. Но когда она ушла, я знала — она не нашла ответа. Лишь вопрос, который будет раскалывать нашу семью изнутри. Вопрос о том, что важнее: спасение дочери или правда о том, кого она полюбила. И словно в ответ на мое отчаяние, вскоре за мной пришли, чтобы сопроводить в тронный зал. Туда, где должен был решиться не только вопрос Дрифтмарка, но и, как я чувствовала, моей собственной судьбы. --- Воздух в тронном зале был густым и тяжелым, словно перед грозой. Мы с семьей стояли рядом с матерью, ощущая на себе десятки колючих взглядов. Напротив — Алисента, ее сыновья и вся их свита. И он. Эймонд. Он стоял неподвижно, его единственный глаз холодно скользил по залу, будто оценивая поле будущей битвы. Я чувствовала его взгляд на себе, краткий, как удар кинжала, прежде чем он отводил его. И тогда Веймонд Веларион выступил вперед. Его слова, острые и ядовитые, повисли в тишине.— Разве можно отдавать Дрифтмарк, наследие великого дома, тем, в чьих жилах течет кровь бастардов? — его голос звенел презрением. — Они не несут в себе огня Валирии! Они — подделка! Я видела, как побледнел Люцерис, как сжал кулаки Джейкерис. Мать выпрямилась, ее взгляд стал стальным. Алисента же смотрела с ледяным удовлетворением. А Эймонд… Эймонд смотрел на меня. Будто спрашивал: «Видишь? Видишь, каким миром правит твоя семья? Миром лжи». И в этот миг, когда напряжение достигло пика, тяжелые двери распахнулись. Сначала послышался скрежет — скрежет кости о камень, тяжелое, мучительное дыхание. И он вошел. Король. Мой дед. У меня перехватило дыхание. Он был тенью самого себя, живым скелетом, обтянутым кожей, с полусгнившей маской на лице. Каждый шаг давался ему невероятной болью, но он шел. Шел, чтобы защитить нас. Чтобы защитить волю, которую он провозгласил много лет назад. Он прошел мимо нас, не глядя, весь сосредоточенный на невыносимом усилии — дойти до трона. Когда он, наконец, опустился на Железный трон, его голос, хриплый и разбитый, прозвучал с неожиданной силой: — Споров… нет… — он выдохнул, и казалось, что это его последние слова. — Моя воля… неизменна. Наследник Дрифтмарка… Люцерис Веларион… мой внук… сын… моей дочери Рейниры. В зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь его тяжелым дыханием. Это была победа. Но, глядя на искаженное яростью лицо Алисенты и на холодную, расчетливую маску Эймонда, я поняла: это была победа в битве, но не в войне. И эта война уже шла. И мы все были ее солдатами. Победа, выстраданная муками короля, продержалась не дольше, чем требуется, чтобы сделать вдох. Веймонд Веларион, его лицо искажено яростью от того, что его лишили законной, как он считал, добычи, сделал шаг вперед. Воздух, только что застывший в почтительном ужасе перед волей короля, снова наэлектризовался. — Я не буду молчать! — его крик прозвучал как хлопок бича. — Все мы видим! Все знаем! Она родила их от слуги Харвина Стронга! Эти мальчишки — бастарды! А она… — его палец, дрожащий от ненависти, был направлен на мою мать, — шлюха! Слово повисло в зале, тяжелое и гулкое, как погребальный колокол. Время остановилось. Я увидела, как мать застыла, будто ее ударили ножом. Люцерис побледнел так, что я испугалась, не упадет ли он. А потом мелькнула тень. Это был Деймон. Он двинулся с безмолвной, смертоносной грацией. Ни крика, ни предупреждения. Лишь свист стали, когда он выхватил меч из ножен у ошеломленного стража. Веймонд даже не успел понять, что происходит. Вспышка клинка. Тупой, влажный звук. И тело Веймонда, лишенное головы, безвольно рухнуло на каменный пол. Голова откатилась в сторону, застыв с выражением немого удивления. В наступившей оглушительной тишине, пахнущей свежей кровью и ужасом, Деймон спокойно вытер клинок о плащ мертвеца. Его голос прозвучал ясно и отчетливо, словно он комментировал погоду: — Теперь он может держать свой язык при себе. Никто не шелохнулся. Никто не посмел. Я смотрела на лужу крови, растекающуюся по полу, и чувствовала, как во рту пересыхает. Это не было правосудием. Это была резня. Демонстрация того, какая цена будет заплачена за правду. Мой взгляд сам нашел Эймонда. Он не смотрел на труп. Он смотрел на Деймона с чем-то, что я не могла разобрать — может, с уважением, а может, с холодным пониманием. Потом его глаз медленно переместился на меня. В нем не было ни шока, ни осуждения. Лишь молчаливое подтверждение: «Видишь? Такова природа силы. Такова природа нашей семьи». Раскол, зревший годами, был скреплен не словами, а кровью. Война, которую я чувствовала кожей, наконец, показала свое настоящее лицо. И мы все теперь были по разные стороны баррикады, проложенной телом мертвеца.