Часть 3: Abomination.

❞ Человек зачат в грехе и рождён в мерзости, путь его — от пелёнки зловоний до смердящего савана. ❝ Роберт Пенн Уоррен.

Возвращение в Хогвартс не принесло Андромахе облегчения. Напротив, стены замка, которые раньше казались величественными и надёжными, теперь давили на неё, словно своды склепа. Гриффиндорская гостиная с её вечно полыхающим камином и мягкими креслами вызывала у неё приступы тошноты — этот уют казался ей липким, приторным и фальшивым. Рэйвен Тозиер, её кузина, однажды заглянула в зал на минуту и, увидев Энди, чуть не передумала выходить — в её глазах мелькнуло холодное недоумение и тревога, но она осталась в тени, наблюдая молча. В поместье Лестрейнджей она привыкла к другой "чистоте". Беллатрикс научила её, что истинная магия пахнет не старыми книгами и карамелью, а сырой землей, формалином и сладковатым запахом разложения. В подземельях поместья, где они проводили долгие часы, всё было покрыто тонким слоем слизи, а из углов доносилось непрекращающееся, сводящее с ума копошение. Андромаха привезла это копошение с собой. В её чемодане, задвинутом в самый дальний угол под кроватью, теперь хранилась небольшая шкатулка из чёрного дерева. Внутри, в слое влажного мха и полусгнивших листьев, жили её новые "друзья" — выведенные Беллой пауки-ткачи из лесов Албании. Они были липкими, с неестественно длинными, полупрозрачными лапами и раздутыми, пульсирующими брюшками, сквозь которые просвечивали ядовито-жёлтые внутренности. Рэйвен, проходя мимо чужой комнаты однажды ночью, уловила в воздухе едкую вонь и, увидев приоткрытый чемодан, натянула перчатку, чтобы нечаянно не коснуться этой шкатулки. — Энди, ты спишь? — шепотом спросила Марлин однажды ночью. Андромаха не ответила. Она сидела на кровати, скрытая плотными балдахинами, и чувствовала, как по её ладони медленно ползет один из пауков. Его лапки оставляли на коже едва заметный, жгучий след слизи. Она не испытывала страха — только странное, извращённое удовольствие. Белла научила её: если ты можешь полюбить то, что вызывает у других рвотный рефлекс, ты становишься неуязвимой. На следующее утро в Большом зале Лили попыталась взять Андромаху за руку. — Энди, у тебя всё в порядке? Ты почти ничего не ешь, только ковыряешь этот бекон… Андромаха резко отдернула руку. Её кожа была пугающе холодной и какой-то влажной на ощупь, словно она долго пробыла в тумане. — Всё нормально, Лилс, — ответила она голосом, в котором не осталось ни одной живой интонации. Лили вздрогнула. От Андромахи исходил странный запах. Это не были духи. Это был тяжёлый, мускусный аромат застоялой воды в болоте, смешанный с запахом чего-то едкого, химического. Рэйвен, сидевшая в тени за столом, задержала взгляд на кузине: запах доходил даже до неё, и кровь в жилах у Рэйвен застыла от тихого, недоброго предчувствия. Мародёры тоже заметили перемены. Сириус, который раньше всегда находил способ рассмешить её, теперь обходил Андромаху стороной. В его присутствии она начинала машинально почесывать предплечье, словно под кожей у неё что-то двигалось. Джеймс пытался шутить, но его шутки разбивались о её стеклянный взгляд. — Она пахнет как подвал, — прошептал однажды Римус, чьё обострённое обоняние едва выносило близость Андромахи. — Не просто подвал, а место, где что-то долго… гнило. Андромаха видела их брезгливость, и это забавляло её. Она вспоминала уроки Беллы. Лестрейндж показывала ей, как препарировать живых существ, не убивая их, чтобы видеть, как пульсируют органы, как магия течет по венам вместе с гноем и кровью. Белла называла это "анатомией силы". Однажды на уроке Зельеварения Андромаха случайно — или нет — раздавила пальцами живую гусеницу, необходимую для состава. Зеленоватая, липкая жижа брызнула ей на манжету, но она даже не поморщилась. Вместо того чтобы вытереть руки, она медленно слизнула каплю со своего пальца, глядя прямо в глаза Марлин. МакКинон позеленела и едва успела выскочить из класса, зажимая рот ладонью. Рэйвен, наблюдавшая с последней скамьи, надвинулась чуть вперёд на мгновение, как будто хотела встать и сказать что-то жёсткое, но удержалась — её поддержка для Андромахи сейчас была не в словах. Вечерами Андромаха писала письма Беллатрикс. Она описывала не учебу и не друзей. Она писала о том, как засыхают цветы в вазах, когда она проходит мимо. О том, как ей нравится наблюдать за пауками, когда они впрыскивают яд в мух, превращая их внутренности в кашицу. «Моя дорогая наставница, — писала она, и её почерк стал корявым, дёрганым. — Здесь слишком много света. Он раздражает мои глаза. Я чувствую себя так, будто я облеплена чем-то чистым и противным, как свежевыстиранная простыня. Хочу вернуться в наши тени. Вчера я нашла в библиотеке заклинание для размягчения костей. Жаль, что нельзя опробовать его на ком-то из Гриффиндорцев. Пока что». Рэйвен однажды нашла такое письмо, выброшенное под столом в общем зале: тонкая линия чернил, дрожащая и пугающая. Она не прочла его всю — достаточно было нескольких слов, чтобы понять глубину и опасность происходящего. Она сложила письмо в кулак и, не решившись пока действовать открыто, отнесла его в потайное место, где план мог вызреть. Беллатрикс присылала в ответ посылки, от которых даже совы шарахались в сторону, сбрасывая их на землю с явным отвращением. Внутри были вяленые крысиные хвосты, банки с мутной жидкостью, в которой плавали чьи-то глаза, и клочки старых пергаментов, пропитанных ядом. Андромаха прятала это всё под кроватью, и вскоре в спальне девочек поселился неистребимый дух затхлости. Её дружба с Мародёрами и Лили с Марлин превращалась в некроз. Она всё ещё сидела с ними за столом, всё ещё кивала, когда они говорили, но она была подобна паразиту внутри здорового организма. Она была Эверетт, но в ней не осталось ничего от той девочки, что когда-то бегала по траве с Поттером. Рэйвен, наблюдая за этим из-за стола Слизерина, видела, как в глазах Андромахи, когда она смотрела на своих друзей, не было ни теплоты, ни привязанности, только холодный, оценивающий взгляд хищника. Она стала проводником той мерзости, которую Беллатрикс заботливо взрастила в ней. Когда она смотрела на Лили, она представляла не её улыбку, а то, как красиво будут смотреться пауки в её рыжих волосах. Как легко будет сломать эти тонкие, "чистые" пальцы. — Мы скоро увидимся, Энди, — шептала она себе под нос, перебирая в кармане мантии сухие, ломкие лапки мёртвого тарантула. — Совсем скоро тьма станет единственным, что останется. Она больше не боялась быть изгоем. Она боялась только одного — стать снова такой же "стерильной" и "пустой", как те, кого она когда-то называла друзьями. В её мире теперь царила прекрасная, осязаемая мерзость, и она была её полноправной королевой. Рэйвен же, наблюдая эти перемены, чувствовала не страх, а глухую, нарастающую ярость. Это было личное. Беллатрикс Лестрейндж посмела прикоснуться к её кузине, к той единственной, кто когда-то был для Рэйвен опорой, и превратить её в это. Февраль в Хогвартсе выдался патологически сырым. Замок словно болел: стены плакали ледяным конденсатом, а по углам коридоров расползалась чёрная плесень, которую не могли вывести никакие заклинания. Но для Андромахи эта атмосфера была целительной. Она чувствовала себя частью этой хвори. В спальне девочек Гриффиндора больше не пахло лавандой или сушёными яблоками. Угол Андромахи превратился в зловонную лакуну. Её балдахин был постоянно задёрнуты, и оттуда доносилось странное, влажное чавканье. Марлин несколько раз пыталась сорвать занавески, но отступала, едва завидев на ткани тончайшую, липкую паутину, усеянную останками мух. Однажды ночью Лили, не выдержав, подошла к её кровати. — Энди, — прошептала она, и её голос дрожал от отвращения. — От твоей тумбочки несёт... дохлятиной. Что ты там держишь? Андромаха медленно отодвинула полог. Её лицо в лунном свете казалось желтоватым, как старый пергамент, а волосы — засаленными и спутанными. На её плече сидел "Любимчик" — огромный паук с раздутым, мокнущим брюшком. Он медленно перебирал мохнатыми лапами, вонзая их в тонкую ткань ночной сорочки девушки. — Это запах жизни, Лили, — ответила Андромаха, и её голос был пугающе хриплым. — Просто ты привыкла к стерильности. Белла говорила, что только в разложении видна истинная суть вещей. Хочешь потрогать? Она протянула руку, и Лили увидела, что под ногтями Андромахи запеклась чёрная грязь, а на ладони лопнул какой-то гнойный нарыв, оставив скользкий след. Эванс отшатнулась, её вырвало прямо на ковер. Андромаха лишь тихо, гортанно рассмеялась. Этот смех был один в один как у Беллатрикс — рваный и безумный. В Большом зале ситуация становилась невыносимой. Мародёры, когда-то считавшие Андромаху "своей девчонкой", теперь чувствовали физическую тошноту рядом с ней. Рэйвен, сидевшая за столом Слизерина, наблюдала за этой сценой с холодным, отстранённым видом, но в глубине её глаз полыхал огонь. — Энди, — Джеймс попытался быть миротворцем, но его взгляд постоянно соскальзывал на её тарелку. Андромаха не ела овсянку. Она выковыривала из неё комочки, которые подозрительно напоминали личинок, и аккуратно складывала их в спичечную коробку. — Мы хотели пойти к озеру... Сириус думал, ты захочешь... — Сириус думает слишком много о чистоте, — перебила она его. Её взгляд впился в Сириуса. — Он бежит от своей семьи, как от чумы. А я нашла свою семью, Джеймс. В поместье Лестрейндж меня научили, что кровь Эвереттов может быть такой же чёрной и густой, как у Блэков. Она потянулась к кубку Сириуса. Её пальцы, покрытые какими-то мелкими, шелушащимися струпьями, коснулись края. Сириус резко отодвинул кубок, его лицо исказилось от брезгливости. — Ты мерзкая, Эверетт. Ты пахнешь как морг. Беллатрикс не просто обучила тебя, она тебя выпотрошила и набила трухой. Слова Сириуса разнеслись по Большому залу. Несколько студентов за столом Гриффиндора вздрогнули. За столом Слизерина Рэйвен застыла. Слова "выпотрошила и набила трухой" ударили её в самое сердце, подтверждая все её худшие опасения. Гнев, копившийся в ней, теперь достиг пика. Это было уже не просто неприятие, это была угроза. Андромаха, её кузина, её единственный якорь в мире вне Кэмея, была на пути к полному уничтожению. Рэйвен медленно опустила вилку на тарелку, звук был едва слышен, но в её глазах мелькнула решимость. Она поднялась из-за стола, не глядя ни на кого, и направилась к выходу, её магия затрепетала вокруг неё, готовясь к битве, которую она собиралась объявить. Это был уже не вопрос наблюдения, а вопрос действия. Андромаха не обиделась на слова Сириуса. Напротив, она почувствовала прилив странной, извращённой нежности к Белле, чьи уроки теперь казались ей единственно верными. В её кармане лежало письмо, пропитанное ядовитым составом, от которого кожа на её бедре постоянно чесалась и покрывалась красными пятнами. Белла писала, как она скучает по "их маленьким экспериментам" и как скоро Андромаха вернётся в подвалы, где они будут вместе вскрывать утробы магических существ, чтобы гадать на их дымящихся внутренностях. Рэйвен, знавшая о подвалах Лестрейнджей, почувствовала, как её внутренности сжались от предчувствия. Уроки стали для неё полем битвы. На Трансфигурации вместо того, чтобы превратить крысу в кубок, Андромаха заставила её вывернуться наизнанку, не убивая. Существо пульсировало на столе — голые мышцы, слизь, судорожные сокращения сердца. Класс замер в ужасе. МакГонагалл, побледнев как полотно, сняла пятьдесят очков. — Это не искусство, мисс Эверетт! Это живодёрство! — выкрикнула профессор. — Это биология магии, — холодно парировала Андромаха. Она взяла ещё живое, сочащееся сукровицей существо в руки, и её пальцы мгновенно стали красными и липкими. — Белла говорит, что форма – это тюрьма. Я лишь освободила её. Она вышла из класса, оставляя за собой дорожку из мелких кровавых капель и какой-то мутной жидкости. Вечером она сидела в самом тёмном углу гостиной. У её ног копошились насекомые, привлечённые запахом, исходящим от её мантии. Она достала кинжал — подарок Беллатрикс — и медленно провела лезвием по предплечью. Из раны потекла не алая, а какая-то тёмная, почти дегтярная кровь. В этот момент к ней подошел Римус. Его обоняние, обострённое близостью полнолуния, заставило его зажать нос. — Андромаха, пожалуйста... остановись. Ты же сама не замечаешь, как гниёшь заживо. Она подняла на него глаза. В их глубине больше не было той искры, которую он любил. Там была лишь стоячая вода и паутина. — Ты тоже гниешь, Римус. Каждый месяц твоя плоть рвётся. Разница лишь в том, что ты ненавидишь свою природу. А я свою – обожаю. Она пахнет настоящим. Она липкая, она живая. Она слизнула кровь со своей руки. Вкус железа смешался с привкусом гнили, которую она теперь носила в себе. Она была Эверетт, но в ней не осталось ничего человеческого. Она стала личинкой, которую Беллатрикс Лестрейндж бережно выкармливала в коконе из боли и мерзости, готовя к тому дню, когда из него вылупится нечто ужасающе-прекрасное. Андромаха закрыла глаза и представила, как Белла гладит её по щеке своими длинными, холодными пальцами. Ей было всё равно, что друзья отворачиваются, что Сириус смотрит на неё с ненавистью, а Лили плачет по ночам. У неё была своя правда — мокрая, склизкая, многоногая правда, которая шевелилась у неё под кожей. И эта правда была гораздо слаще любой дружбы. Март принес в Хогвартс не весеннее обновление, а липкую, удушливую оттепель. Снег превратился в серую кашу, напоминающую разлитую овсянку, а замок, казалось, начал потеть изнутри. Но для Андромахи это было время величайшего триумфа. Она больше не пыталась скрывать ту "благодать", которую вложила в неё Беллатрикс. В спальне девочек стало окончательно невозможно находиться. Полог кровати Андромахи теперь не просто был задернут — он был запечатан изнутри слоями густой, сероватой паутины, которая на ощупь напоминала влажную человеческую кожу. Когда кто-то из девочек случайно задевал её, на пальцах оставалась маслянистая, трудносмываемая плёнка, пахнущая аммиаком и старым мясом. Рэйвен, проходящая мимо комнаты, ощущала этот запах как личное оскорбление. — Энди, выходи... пожалуйста, — голос Лили звучал надломленно. Она стояла посреди комнаты, зажимая нос платком, пропитанным сильным цветочным зельем. Это не помогало. Сквозь цветочный аромат пробивался тяжелый, тошнотворный дух разложения, исходивший от кровати Эверетт. — Профессор Слагхорн спрашивал, почему ты не сдала образец желчи... Из-за паутины донеслось влажное, чавкающее шуршание. Полог медленно, с тягучим звуком рвущейся плоти, разошелся. Андромаха сидела в центре своего «гнезда». Её лицо было покрыто мелкими, красными укусами, которые она постоянно расчесывала грязными ногтями, из-за чего кожа вокруг них припухла и загноилась. В её волосах, сальных и сбившихся в один сплошной колтун, копошились крошечные белые личинки. На лице Андромахи появилась тень улыбки, когда она увидела перекошенное от ужаса лицо Лили. — Желчь? — прохрипела она, и её голос был настолько искажён, что казалось, будто говорит не человек. — Желчь – это слишком чисто, Лилс. Белла учит меня работать с тем, что действительно важно. С гниением. С тем, что находится в начале конца. Она подняла руку. Из-под ногтей, покрытых чёрной грязью, свисали остатки какого-то мёртвого насекомого. Лили издала тихий стон и отступила. — Я попросила Рэйвен прийти, — прошептала Лили, её голос дрожал. — Она сказала, что поговорит с тобой. Андромаха лишь гортанно рассмеялась. Этот звук был похож на скрежет костей. — Рэйвен? Эта холодная змея? Она думает, что может меня "исправить"? Белла уже сделала меня сильнее, чем она когда-либо будет. Я – новое существо, Лили. Я – будущее. А ты… ты просто ещё одна муха, что скоро перестанет шевелиться. За её спиной, из-за паутины, послышался тихий, но чёткий щелчок. Андромаха замерла. Она медленно повернула голову, её стеклянные глаза устремились в темноту. — Кто там? — прошипела она, и её пальцы, покрытые гноем, сжались в кулаки. В этот момент, из тени, выступила Рэйвен. В её руке, холодно блестя на свету, была палочка. На её лице не было прежнего безразличия. Теперь там была стальная решимость. — Ты больше не Энди, — тихо, но твёрдо произнесла Рэйвен. — Ты – кукла. И твоя кукловод ошиблась, думая, что ты будешь послушной. Андромаха издала звериный рык, и из её кокона, словно из чрева чудовища, вырвались десятки пауков. Они двигались стремительно, но Рэйвен, казалось, была готова. Её палочка взметнулась, и по комнате разнёсся свистящий звук, словно обжигающий пар. Пауки, касаясь невидимого барьера, шипели и отлетали, оставляя после себя едкий дым. — Ты думаешь, я боюсь твоих игрушек, Энди? — голос Рэйвен был спокоен, но в нём звучала угроза. — Я выросла среди вещей, от которых у тебя бы встали дыбом волосы. А ты… ты лишь жалкое отражение чужой злобы. Битва началась. Битва не за дружбу, а за душу. Битва, где каждая из кузин была готова уничтожить другую, чтобы сохранить хоть крупицу себя. Но победителем в этой битве вышел разве что Джеймс. Он ворвался в комнату и остановил девушек, отправив Рэйвен к Слизеринцам, а Лили и другим соседкам Андромахи постелил в гостиной, что бы они не чувствовали этот запах. Рэйвен, после своей попытки достучаться до Андромахи, поняла, что слова бессильны. Но и оставлять кузину на растерзание Беллатрикс она не собиралась. Каждый новый день приносил всё новые доказательства её правоты, и Рэйвен, не проронив ни слова, наблюдала, как стальной клинок, впивающийся в плоть. Эверетт больше не принадлежала Хогвартсу. Она была метастазой поместья Лестрейндж, живым воплощением той мерзости, которую Беллатрикс считала истинной формой существования. И самое страшное было в том, что ей это нравилось. Она чувствовала, как под её кожей пульсирует новая, тёмная жизнь, и это копошение было для неё единственной настоящей колыбельной. Рэйвен, наблюдая за Энди, понимала, что её кузина уже давно не была той девочкой, которую она знала. Она стала чем-то иным, чем-то, что Рэйвен не могла полностью постичь, но что вызывало в ней глубокую, холодную ненависть к Беллатрикс. К апрелю Андромаха, казалось, достигла странного плато в своем превращении. Острая, вызывающая тошноту мерзость сменилась чем-то более глубоким и «холодным». Она больше не выглядела как живой труп, скорее — как фарфоровая кукла, которую слишком долго продержали в сыром склепе. Она начала умываться, но вода в её тазу всегда становилась мутно-коричневой, а мыло, которое она использовала, пахло горькой полынью и жженой костью — подарок Беллатрикс для "особого очищения". Её новая "эстетика" пугала друзей до глубины души. Её присутствие в Хогвартсе стало менее зловонным, но более пугающим. Это была эстетика увядания. Она начала вплетать в свои косы тонкие серебряные цепочки, на которых болтались крошечные, искусно высушенные головы летучих мышей и лапки пауков, покрытые лаком. Рэйвен заметила это, когда Энди прошла мимо неё, и почувствовала, как холод пробежал по её спине. Однажды вечером Лили и Марлин застали её в гостиной, когда та сидела у камина. На этот раз от неё не пахло гнилью; от неё исходил тяжёлый, дурманящий аромат лилий, которые ставят у гроба, и старого ладана. — Энди? — Лили осторожно присела на край соседнего кресла. — Ты... ты сегодня выглядишь лучше. Почти как раньше. Андромаха медленно повернула голову. Её кожа была неестественно гладкой, словно натёртой воском, а под глазами залегли тени цвета спелой сливы. Она слабо улыбнулась, и эта улыбка была почти человеческой, если не считать того, что её зубы казались слишком острыми. — Белла прислала мне масло из ядовитого плюща и змеиного жира, — тихим, певучим голосом произнесла она. — Оно стягивает кожу. Убирает лишнюю... мягкость. Тебе бы подошло, Лили. Твое лицо слишком "живое". Это утомляет. Лили сглотнула. Она хотела спросить о Мародёрах, о том, почему Андромаха вчера на уроке Заклинаний заставила подушку Сириуса истекать чёрной желчью, но слова застряли в горле. Она не могла понять, как Энди могла так легко принимать эти "подарки". В этот момент в гостиную вошли Джеймс и Сириус. Они замерли, увидев Андромаху в центре круга света. Она выглядела почти величественно в своей новой, отстранённой манере. — Эй, Эверетт, — осторожно позвал Джеймс. — Мы тут... э-э... достали немного сливочного пива из Хогсмида. Хочешь? Как в старые добрые времена? Андромаха посмотрела на бутылку в его руке так, словно это был пузырёк с грязной водой. — Сладкое... — прошептала она с лёгким оттенком пренебрежения. — Белла говорит, что сахар тупит чувства. Он для тех, кто хочет забыться. Я же хочу чувствовать всё. Каждый укол, каждую крупицу боли. Она встала, и её мантия, тяжёлая и пыльная, шуршала по полу, как чешуя огромной рептилии. — Знаешь, Сириус, — она подошла к нему почти вплотную. Сириус не отступил, но его челюсти сжались. — Беллатрикс часто вспоминает тебя. Она говорит, что ты — как прекрасный плод, который решил сгнить на ветке вместо того, чтобы быть съеденным за столом господина. Это такая расточительность. Она протянула руку и коснулась его щеки. Её пальцы были сухими и шершавыми, как лапки её любимых пауков. Сириус вздрогнул от этого прикосновения — оно не было мерзким в привычном смысле, оно было мёртвым. Он знал, что прикосновение Энди теперь несет в себе нечто более опасное, чем просто холод. — Твоя кровь всё ещё горячая, — продолжала она, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на голод. — Но это временно. Скоро ты поймёшь, что холод — это единственное, что остается навсегда. Она отошла к окну, за которым бушевала весенняя гроза. Глядя на молнии, она достала из кармана маленькое зеркальце в оправе из человеческих зубов. — Белла научила меня видеть красоту в том, что другие называют уродством, — сказала она, обращаясь больше к своему отражению. — Она научила меня, что семейные узы — это не любовь. Это общая тайна. Общий вкус крови на языке. Мы с ней... мы связаны сильнее, чем вы все со своими клятвами в дружбе. Потому что наша связь замешана на вещах, которые нельзя смыть даже самой святой водой. В этот момент Рэйвен вышла из тени. Её шаги были неслышны, но Андромаха, казалось, почувствовала её присутствие. Она медленно повернулась. — Рэйвен, — в её голосе прозвучал холодный интерес, без тени прежней близости. — Ты пришла посмотреть на представление? Рэйвен остановилась напротив неё, в нескольких шагах. В её глазах не было ни страха, ни отвращения. Только сталь. — Ты больше не Энди, — тихо, но твёрдо сказала Рэйвен. Она уже это говорила, Андромаха помнит. Эверетт лишь усмехнулась, её острые зубы сверкнули в тусклом свете. — Да, Рэйвен. Я – скульптура. Созданная лучшим художником в мире. А ты… ты просто наблюдатель. Ты боишься испачкать свои руки, боишься почувствовать истинную суть вещей. — Истинная суть вещей – это не гниль, Энди, — ответила Рэйвен. — Это сила. Сила, которая не нуждается в чужих нитях, чтобы двигаться. Ты стала слабой, потерявшись в её лжи. Андромаха наклонила голову, и паук-сенокосец, сидевший у неё на плече, зашевелил лапками. — Ты говоришь о силе, но ты всего лишь тень. Тень, которая боится собственной тьмы. Белла говорит, что истинная сила – это полное принятие того, кем ты являешься. А ты… ты боишься себя, Рэйвен. Рэйвен сделала шаг вперёд. Её рука поднялась, и она почувствовала, как магия, её собственная, тёмная, но не чужая, начала собираться в её ладони. — Я не боюсь себя, Энди. Я знаю, кто я. А ты… ты уже забыла. И я не позволю, чтобы эта женщина украла у тебя последнее, что осталось – тебя саму. Даже если для этого придётся сражаться с твоей новой "правдой". Ливень за окном усилился, и молния осветила гостиную, на мгновение запечатлев на лицах двух кузин – одну, холодную и мёртвую, другую – решительную и опасную – их взаимную вражду. Андромаха медленно обернулась к своим бывшим друзьям. В мерцающем свете догорающего камина казалось, что её тень на стене Гриффиндорской гостиной живёт своей собственной, обособленной жизнью — она была шире, изломаннее, и у неё, казалось, было слишком много конечностей, которые шевелились в такт невидимому ветру. Лили непроизвольно прижала ладонь к губам, глядя на это темное искажение, а Сириус сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Не жалейте меня, — вдруг произнесла Андромаха. Её голос, теперь лишенный хрипоты, звучал чисто и холодно, как звон льда о металл. В нём прорезалась такая сталь, которой позавидовал бы любой взрослый маг. — Жалейте себя. Вы цепляетесь за этот уют, за тепло очага и смех, за мир, который рассыплется в прах от первого же настоящего удара. Вы строите замки из песка и называете это крепостью. Она сделала паузу, и в тишине гостиной стало слышно, как за окном яростно бьётся дождь. — А мой мир... он уже разрушен до основания. И в этих руинах, среди сырости и забвения, я наконец-то чувствую себя как дома. Там нет лжи о "светлом будущем". Там есть только правда кости и земли. Она направилась к лестнице, ведущей в спальни девочек. Каждый её шаг теперь отдавался странным, глухим и пугающе влажным стуком, словно ковер под её ногами был пропитан невидимой водой, или под подошвами её туфель лопались какие-то незримые пузыри. Рэйвен, стоявшая в тени у входа, проводила её тяжёлым взглядом. Она видела, как подол мантии кузины оставляет на полу едва заметный блестящий след, похожий на слизь улитки. Той ночью Мародёры так и не смогли уснуть. Джеймс несколько раз вставал, открывал окна настежь, впуская в комнату ледяной ночной воздух и брызги дождя, но всё было тщетно. В гостиной и спальнях плотной пеленой висел этот запах — дурманящий, липкий аромат похоронных лилий и старого склепа. Он пропитал подушки, занавески и даже саму одежду. — Она не просто сошла с ума, — прошептал Римус, сидя на своей кровати и обхватив колени руками. Его чуткий нос улавливал в этом запахе нотки крови и чего-то древнего, что спало в подземельях веками. — Это... это алхимия, Джеймс. Беллатрикс выжгла в ней всё человеческое, каждую крупицу тепла, и заменила это чем-то бесконечно холодным и голодным. Сириус молчал, глядя в потолок. Он вспоминал прикосновение её сухих, мёртвых пальцев к своей щеке. Он понимал, что Андромаха больше не нуждается в их защите или жалости. Она прошла через трансформацию души, став проводником той великой тьмы, которую его собственная семья взращивала поколениями. Самым страшным для них было то, что теперь она перестала прятаться. Больше не было грязных ногтей и демонстративного поедания личинок. Она несла свой внутренний мрак с ледяной, почти королевской грацией. Эта новая "нормальность" пугала друзей гораздо сильнее, чем пауки или запах гнили. Это была уверенность хищника, который наконец-то осознал масштаб своих клыков и больше не видел смысла в маскировке под овцу. Лили, лежа в своей постели за плотно задернутыми балдахинами, слышала, как за соседней занавеской Андромаха тихо напевает что-то на языке, который не был похож ни на один человеческий говор. Это было похоже на шипение змей в сухой траве. В это время Рэйвен в своей слизеринской спальне сидела на полу, окруженная книгами. Она чувствовала ту же вибрацию воздуха, что и Энди. Она знала, что кузина теперь — идеальное оружие в руках Лестрейндж. Но Рэйвен также знала, что у любого оружия есть точка излома. И если друзья Андромахи видели в ней только монстра, то Рэйвен видела в ней задачу, которую нужно решить — хирургически точно, без лишних эмоций, как и подобает настоящей Тозиер. Мародёры поняли одну истину: Андромаха Эверетт, которая смеялась над их шутками, умерла в поместье Лестрейндж. А то, что вернулось в Хогвартс, лишь носило её имя, скрывая под маской фарфоровой куклы нечто, готовое поглотить этот мир при первой же возможности.