Часть 2: D'Everett à lestrange.

❝ Была без радости любовь, разлука будет без печали ❞

Михаил Лермонтов.

Зимние каникулы в старинном особняке на площади Гриммо протекали в атмосфере тягучей, размеренной торжественности, которая была присуща дому Блэков. Несмотря на тяжёлые портьеры и полумрак коридоров, Андромахе было здесь на удивление спокойно. Её общение с Регулусом стало тем спасательным кругом, который не давал окончательно погрузиться в меланхолию. Регулус, будучи всего на год младше неё, обладал той редкой проницательностью, которая часто встречается у младших детей в строгих семьях. Они проводили часы в обширной библиотеке или в гостиной у камина, и Андромаха постепенно открывала для себя истинное лицо младшего Блэка. Да, он был гордым Слизеринцем, «образцовым» наследником и главной надеждой Вальбурги после демарша Сириуса. Но за его накрахмаленными воротничками и высокомерными рассуждениями о чистоте крови скрывалась хрупкая, почти болезненная преданность. Андромаха видела это в его глазах, Регулус не столько верил в идеалы, сколько смертельно боялся разочаровать родителей. Он панически не хотел стать вторым изгоем, не хотел видеть ту ледяную ярость, с которой Вальбурга выжигала имена с родового древа. Его старательность была формой самообороны, и Андромаха понимала это без слов, сочувствуя ему так, как может сочувствовать лишь тот, кто сам находится в золотой клетке. Идиллия была нарушена внезапным визитом Астеропея Эверетта. Отец Андромахи явился в дом Блэков в поисках дочери, и его ярость была ощутима почти физически — она искрила на кончиках его пальцев, когда он сжимал трость. Казалось, Карен всё же высказала ему нечто крайне нелицеприятное во время побега дочери. Как ни крути, она была урождённой Мракс, а эта фамилия, несущая в себе кровь самого Салазара Слизерина, заставляла даже самых заносчивых магов убавлять тон. Орион и Астеропей заперлись в кабинете главы рода. Половину дня оттуда доносились отзвуки их тяжёлого разговора. Андромаха, затаив дыхание в коридоре, слышала, как их голоса то срывались на резкий, колючий спор, то затихали в тягостном раздумье, то переходили в обманчиво спокойный, деловой тон. Когда двери наконец распахнулись, Орион выглядел утомлённым, но удовлетворённым. Он пригласил гостью войти и сообщил новость, которая заставила землю уйти у неё из-под ног. — Энди, присядь, — голос Ориона был сухим и беспристрастным, как шелест старого пергамента. — Мы с твоим отцом провели весьма детальную ревизию твоего будущего. Как выяснилось, Астеропей не видит в твоём дальнейшем пребывании под его крышей никакого практического смысла – ему вполне достаточно наследника в лице твоего брата. Я поставил его перед жёстким выбором. Первый вариант: ты возвращаешься в его дом и продолжаешь влачить существование «обузы», отравляя ему жизнь своим присутствием. Второй вариант: ты официально переходишь под опеку моей племянницы — Беллатрикс. Она уже год как состоит в браке с Лестрейнджем, их дом нуждается в свежей крови, и ты идеально впишешься в их семейную структуру. Твой отец выбрал второй вариант. Отныне ты официально считаешься членом семьи Лестрейндж. Вопрос смены фамилии – это формальность, которую я предоставлю решать тебе, но мой совет: сделай это хотя бы на бумаге. Лишние вопросы от Министерства и общества нам сейчас ни к чему. В груди Андромахи бушевал шторм. Это было странное, пугающее чувство — нечто среднее между огромным облегчением от осознания, что она больше не вернётся к отцу, и ледяной тревогой. Она прекрасно знала, кто такая Беллатрикс. Это была не добродушная, слегка легкомысленная Нарцисса и не тихая, погружённая в свои мысли Андромеда. Белла была стихией, непредсказуемой и опасной. Однако в тот момент Андромахе было почти всё равно, где преклонить голову, лишь бы подальше от тяжёлого взгляда Астеропея. Первое знакомство в новом статусе было организовано Орионом по всем правилам высшего света. Андромаху отправили в один из самых дорогих и закрытых ресторанов Лондона, где за массивным дубовым столом её уже поджидали Лестрейнджи. Рудольфус, облачённый в идеально скроенную мантию, был воплощением строгости и молчания. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по девушке, словно он видел в ней не человека, а очередной актив семьи Блэк, перешедший к нему в пользование. А вот Беллатрикс... она удивила. Она выглядела искренне радой видеть Андромаху. В её облике не было той иссушающей, крикливой злобы, которой славилась Вальбурга. На первый взгляд Белла могла показаться даже доброй, внимательной женщиной, но Андромаха не обольщалась. Она знала: если у Вальбурги в последний момент могла дрогнуть рука, когда дело касалось пыток или морального уничтожения, то Беллатрикс пойдёт до конца с сияющей улыбкой на губах. Её доброта была лишь маской, за которой скрывался острый ум и абсолютное отсутствие жалости. Тем не менее, к Андромахе Белла отнеслась с неожиданным теплом. В тот вечер она не проявляла признаков того безумия, о котором шептались в кулуарах. Она была терпеливой слушательницей, вникала в каждое слово своей новой подопечной, старалась создать атмосферу комфорта и безопасности, которая была так непривычна для Эверетт. Спустя годы Андромаха будет возвращаться мыслями к этому вечеру, понимая, что это был один из тех редких, почти магических моментов, когда Рудольфус и Беллатрикс не обменивались ядовитыми колкостями, не били посуду в порыве ярости и не пытались уничтожить друг друга морально. Процесс переезда прошёл на удивление гладко. Андромаха собирала свои вещи в доме отца не в спешке, не с тем лихорадочным чувством побега, которого она ожидала. Причиной тому был Орион, который лично сопровождал её. Пока он вёл неспешную, полную скрытых угроз беседу с четой Эвереттов на кухне, Андромаха методично упаковывала свою прошлую жизнь в сундуки на втором этаже. Двери в этом доме смазывали каждую неделю — тишина была здесь возведена в культ. Поэтому она не услышала, как открылась дверь в её комнату. О том, что она больше не одна, Андромаха догадалась лишь тогда, когда в тишине прозвучал тихий, надтреснутый голос: — Энди... пожалуйста, останься. Маленький Томас стоял в дверях, его плечи подрагивали, а в глазах стояли слёзы, которые он изо всех сил пытался сдержать, чтобы не уронить достоинство наследника. Андромаха медленно обернулась, её взгляд был тяжёлым и лишенным сочувствия. — Надо же, как ты запел, — горько усмехнулась она. Томас виновато опустил голову и, шаркая ногами по дорогому ковру, подошёл к кровати. Он сел на самый край, и Андромаха заметила, как его ноги в коротких носочках не достают до пола. Этот образ внезапно вызвал в её памяти яркую вспышку из прошлого. Она вспомнила себя маленькой. Вспомнила маму, тётю Юфимию и Джеймса. Тогда они сидели на старой лавочке у реки. Солнце припекало, Джеймс с весёлым гиканьем носился по высокой траве, а рядом с ним прыгал их старый лохматый пёс. Пёсик умер через пару месяцев после того дня, но тогда, залитые светом, они и не помышляли о смерти или разлуке. Они были просто счастливы. Увидев, что слёзы всё-таки покатились по щекам брата, Андромаха не выдержала. Она раздражённо закатила глаза, но всё же подсела к нему и притянула к себе в объятия. — Энди, прости меня! Прости, прости, прости! — Томас вцепился в её мантию, и поток его слов стал бессвязным от рыданий. — Я больше никогда так не буду! Не оставляй меня здесь одного с ним! Я ведь люблю тебя! — Томми, а где же были эти чувства раньше? — тихо спросила она, не отстраняясь. — Не надейся, что твои слёзы и это запоздалое раскаяние в один миг сотрут мою обиду. Я ценю тебя, ты мой брат, это факт, который не изменить. Но ты слишком заигрался в «папиного любимчика», ты совершил поступки, за которые нужно отвечать. Начни меняться. Стань кем-то большим, чем просто тень Астеропея, и, возможно, когда-нибудь я смогу тебя простить. Они просидели в тишине ещё несколько минут, разделяя общую скорбь по разрушенной семье. А затем Андромаха встала, взяла свой чемодан и, не оборачиваясь, навсегда покинула этот дом, навстречу новой, опасной и неизвестной жизни под знамёнами Лестрейнджей. Поместье Лестрейндж, скрытое в глухих лесах, куда никогда не заглядывало солнце, встретило Андромаху не теплом камина, а ледяным дыханием вековых камней и запахом застоявшейся магии, в которой отчетливо слышались нотки озона и старой крови. Это место не было домом в привычном понимании — это был бастион, пропитанный высокомерием и древними тайнами, которые не любили, когда их тревожили. Стены поместья были облицованы тёмным, почти чёрным деревом, а высокие потолки терялись в густых тенях, где, казалось, шевелилось нечто живое. Портреты предков Рудольфуса, суровые мужчины с хищными чертами лица и женщины с застывшими, как у горгон, масками на лицах, провожали Андромаху тяжёлыми, оценивающими взглядами. Здесь никогда не пели птицы, а тишину нарушал лишь сухой треск поленьев в каминах, которые давали свет, но почти не давали тепла. Рудольфус Лестрейндж относился к появлению Андромахи с холодным безразличием. Для него она была чем-то вроде ценного приобретения семьи, живым артефактом, который нужно было отполировать и поставить на полку. Его присутствие в доме ощущалось как постоянное давление: он редко заговаривал первым, его шаги были бесшумны, а взгляд — непроницаемым, как поверхность черного озера. Он не обижал её, но его молчаливое присутствие в коридорах заставляло Андромаху непроизвольно выпрямлять спину и сжимать палочку крепче. Однако истинной хозяйкой её новой жизни стала Беллатрикс. Отношения между ними сложились странные, почти пугающие в своей глубине. Беллатрикс, которую весь магический мир начинал воспринимать как безумную фанатичку, в стенах своего дома преображалась. Для Андромахи она стала чем-то средним между старшей сестрой и суровым наставником. Белла видела в Андромахе не просто родственницу, а «свой материал», ту, чью кровь не успели испортить слабостью и состраданием. Их «семейные» вечера проходили в Малом зале, где под низким сводчатым потолком Беллатрикс давала свои уроки. — Ты должна чувствовать магию не как инструмент, Энди, — шептала Белла, кружа вокруг неё, словно пантера перед прыжком. Её черные кудри метались, а глаза в полумраке горели лихорадочным блеском. — Магия – это твоя плоть, твоя ярость. Если ты хочешь подчинить врага, ты должна не просто произнести заклинание. Ты должна пожелать его уничтожения каждой клеткой своего тела. Беллатрикс обучала её не школьной программе. Она открывала перед Андромахой запретные страницы магического искусства. Она учила её Окклюменции, но делала это жестоко: Белла безжалостно врывалась в разум девушки, вытаскивая самые болезненные воспоминания о предательстве отца, о слёзах брата, о матери. — Закройся! — кричала она, вонзая свою палочку почти в горло Андромахе. — Твои чувства – это твои цепи. Разорви их! Боль – это лишь шум. Сосредоточься на своей силе. Когда Андромаха, изнуренная и дрожащая, падала на каменный пол, Беллатрикс не бросала её. Она опускалась рядом, ласково, почти по-матерински гладила её по волосам и шептала: — Ты молодец, маленькая Эверетт. Моя кровь. Мы сделаем тебя такой, что даже небеса содрогнутся, когда ты посмотришь вверх. Белла учила её тонкостям Тёмных Искусств, которые не практиковали уже сотни лет. Андромаха узнавала, как проклинать кровь, как чувствовать чужую боль на расстоянии, как плести заклинания из чистого намерения, не произнося ни звука. Беллатрикс показывала ей, как красота может сочетаться с уродством: они могли часами изучать древние гримуары, страницы которых были сделаны из человеческой кожи, и Белла восхищалась изяществом начертанных там рун, словно это были драгоценные украшения. В один из таких вечеров Беллатрикс подарила Андромахе кинжал с рукоятью из кости дракона. — В нашем мире, Энди, палочка может подвести, — сказала она, прижимая ладонь Андромахи к холодному лезвию. — Но сталь и твоя воля – никогда. Мы с тобой — единственные, кто понимает истинную цену величия. Остальные – лишь тени. Атмосфера поместья Лестрейндж постепенно просачивалась в саму суть Андромахи. Она привыкла к вечному холоду, к тому, что домовики исчезают при одном её взгляде, к тому, что стены дома шепчут имена её жертв — пока ещё только воображаемых. Она стала частью этой мрачной симфонии. Её связь с Беллой крепла. Они могли сидеть вдвоем у окна, глядя на колючий дождь, и Беллатрикс рассказывала ей о Тёмном Лорде, о его видении мира, о том, какая роль уготована им — чистокровным, избранным. В эти моменты Белла не казалась безумной; она казалась пророком, а Андромаха — её преданным апостолом. Она больше не была той девочкой, которая грустно смотрела на брата. Здесь, среди теней Лестрейндж-холла, под опекой женщины, которая любила пытки так же сильно, как свою семью, Андромаха перерождалась. Её кожа стала бледнее, взгляд — острее, а в движениях появилась та же хищная грация, что и у Беллатрикс. — Мы – Блэки, — часто повторяла Белла, сжимая руку Андромахи до синяков. — Мы берем то, что наше. И мы никогда не просим прощения. И Андромаха верила ей. В этом мрачном склепе, который стал её новым миром, единственным светом для неё было лицо Беллы, искаженное безумной, но искренней любовью к своей новой ученице. Она знала: за стенами этого дома её могут считать монстром, но здесь, в объятиях тьмы, она наконец-то была дома. Она была Лестрейндж по документам, Блэк по духу и чем-то гораздо более опасным по своей новой сути. Прощание с поместьем Лестрейндж было таким же холодным и безмолвным, как и его стены. Беллатрикс стояла на пороге, окутанная своими чёрными мантиями, её глаза горели в полумраке утра, когда она провожала Андромаху на Хогвартс-экспресс. Её объятие было крепким, почти удушающим, и Андромаха почувствовала, как острые края талисмана на шее Беллы впиваются ей в кожу. — Помни всё, чему я тебя учила, маленькая Эверетт, — прошептала Беллатрикс ей на ухо, её голос был похож на шелест сухих листьев. — Не дай им ослабить тебя. Не дай им заставить тебя забыть, кто ты есть и чью фамилию носишь. Возвращайся к нам такой же сильной, какой я тебя сделала. Слова Беллы эхом отдавались в сознании Андромахи, когда она ехала в карете по густым, мрачным лесам, а затем в поезде, мерно стучащем колёсами по рельсам. Мир за окном казался непривычно ярким, почти агрессивным в своей зелени и солнечном свете. Поместье Лестрейндж оставило на ней свой отпечаток: её кожа стала ещё бледнее, глаза, глубоко посаженные, казались более пронзительными, а на губах застыла едва заметная, чуть хищная улыбка, которую она раньше не замечала. Внутри Хогвартс-экспресса царило привычное оживление, но Андромахе оно казалось оглушительным. Смех, крики, обрывки разговоров – всё это болезненно резало слух после месяцев, проведенных в почти полной тишине. Она нашла купе, где её уже ждали. Мародёры, Лили и Марлин. При виде них в груди Андромахи шевельнулось что-то похожее на привычное тепло, но оно было тут же приглушено ледяным шёпотом Беллы: "Слабость". — Энди! Ты вернулась! — Джеймс, как всегда, был первым. Он вскочил, обнимая её с такой силой, что Андромаха едва не пошатнулась. — Как прошли каникулы? Почему так долго не писала? Лицо Сириуса, обычно полное сарказма, было непривычно серьёзным, когда он изучал её. Его глаза, точь-в-точь как у Вальбурги, скользили по её лицу, пытаясь найти привычные черты. — Энди, с тобой всё в порядке? — спросила Лили, её глаза были полны неподдельной тревоги. — Ты... изменилась. Марлин, всегда более прямолинейная, фыркнула: — Выглядишь так, будто только что вышла из склепа, Энди. Совсем похудела! Что они там с тобой делали? Андромаха лишь слабо улыбнулась, её губы едва поддались. — Ничего особенного. Просто... много читала. В поместье Лестрейндж хорошая библиотека. Она села, чувствуя, как неловкая тишина повисает в купе. Она слышала их вопросы, видела их беспокойство, но слова казались ей чужими, пустыми. Где-то на периферии её сознания Беллатрикс хихикала, довольная её отстранённостью. "Их мир слишком мал для тебя теперь", — шептала она. Андромаха чувствовала разрыв. Мародёры смеялись, вспоминая свои летние проказы; Лили и Марлин обсуждали планы на будущий год. Их беззаботность, их искренний, неприкрытый восторг от возвращения в Хогвартс казались ей детскими и наивными. Она видела их прежнюю себя в их глазах — ту Андромаху, которая могла бы радоваться вместе с ними, ту, что не думала о том, как почувствовать чужую боль на расстоянии, или о том, как кинжал ложится в руку. Когда Сириус, наконец, заговорил, его голос был необычно тихим. — Ты провела каникулы у Беллы, не так ли? Андромаха кивнула, не поднимая на него взгляда. — Она... обучала тебя? В её груди что-то сжалось. Она почувствовала едва заметный укол боли, который тут же подавила. Беллатрикс научила её этому: боль — это лишь сигнал, его можно игнорировать. — Можно сказать и так. Сириус отвернулся к окну, его плечи напряглись. В его молчании Андромаха уловила не только осуждение, но и глубокое разочарование, смешанное с горечью. Он видел в ней отголосок того, от чего сам бежал всю жизнь — жестокости и мрака рода Блэков, воплощённых в его кузине. Прибытие в Хогвартс стало для Андромахи испытанием. Большой Зал, залитый светом тысяч свечей, казался ослепительным. Шум голосов, стук вилок по тарелкам — всё это обрушилось на неё с непривычной силой. Она сидела за столом Гриффиндора, между Лили и Марлин, стараясь выглядеть как обычно, но внутри всё её существо сопротивлялось этому показному веселью. Каждая её клетка привыкла к полумраку, к тишине, к напряжённому ожиданию. Она заметила, как внимательно смотрят на неё преподаватели, особенно профессор МакГонагалл, её взгляд был острым и обеспокоенным. Но Андромаха лишь опускала глаза, притворяясь поглощенной едой. Беллатрикс научила её быть непроницаемой, создавать вокруг себя щит, который не смог бы пробить даже самый проницательный легилимент. Первые дни в школе были наполнены этим внутренним конфликтом. Днём она изо всех сил старалась быть прежней Андромахой — шутить с Джеймсом, спорить с Лили о домашних заданиях, подбадривать Марлин. Но вечером, когда она возвращалась в общую гостиную Гриффиндора, её охватывало чувство глубокого отчуждения. Она видела, как Марлин смеётся над чьей-то шуткой, как Лили смущённо улыбается Джеймсу, как Мародёры планируют свои очередные проделки, и её новый, отточенный взгляд замечал в их смехе лишь поверхностность, в их планах — невинность, граничащую с безрассудством. Беллатрикс привила ей цинизм, научила видеть слабость там, где раньше Андромаха видела простодушие. Ночами, когда все спали, Андромаха просыпалась. Иногда она чувствовала, как на её руке жжёт невидимая метка кинжала, который подарила ей Белла. Она выходила на балкон Гриффиндора, вдыхала холодный ночной воздух и смотрела на тёмные силуэты Запретного леса. Там, в тишине и темноте, ей было гораздо комфортнее, чем среди тепла и света своих друзей. Её сознание было подобно полю битвы. С одной стороны — голос Беллы, ясный и бескомпромиссный, призывающий её к силе, к превосходству, к мраку. С другой — неясные, уже почти призрачные воспоминания о прежней себе, о нежности матери, о первых смешных заклинаниях с Джеймсом. Она была разорвана между двумя мирами. Она понимала, что больше не принадлежит ни одному из них полностью. Она была Андромахой, дочерью Эверетт и Мракс, но теперь она стала ещё и ученицей Лестрейндж, и эта часть её сущности прорастала всё глубже, оплетая её сердце холодными, острыми корнями. Она больше не писала отцу. Её мысли о Томасе были короткими и безэмоциональными. И Хогвартс, этот некогда уютный и безопасный дом, теперь казался ей лишь очередным этапом, который нужно пройти, прежде чем вернуться туда, где её ждали истинные уроки. К Беллатрикс, к мраку и к настоящей силе.