Прикосновения

Даби не просил разрешения. Его прикосновения всегда были как шторм — внезапные, всепоглощающие, стирающие границы. Но в тот вечер он решил играть иначе. Его пальцы, обычно грубые и требовательные, скользили по коже Акико с неестественной медлительностью, будто вычерчивая карту ее страхов. — Ты дрожишь, — прошептал он, губы впились в изгиб ее шеи, зубы слегка сжали кожу. — Боишься или хочешь больше? Акико замерла. Его руки, такие же холодные, как металл перил на крыше, опустились ниже, к краю ее юбки. Шрамы на его ладонях цеплялись за ткань, словно шипы. Она чувствовала, как ее тело отзывается — предательски, стыдно, — но мозг кричал. — Подожди… — вырвалось у нее, когда его палец в черной перчатке коснулся внутренней стороны бедра. Он остановился. Впервые. Его дыхание, горячее и неровное, обожгло ее ухо: — Ты уверена? Она не узнавала его голос. В нем не было насмешки, только напряжение, как у проволоки перед разрывом. — Может, подождем чуть-чуть? — прошептала Акико, закрывая глаза. Она ждала гнева, насмешки, боли. Но Даби отстранился. Его синие глаза, обычно полные цинизма, сузились, будто он впервые разглядывал ее по-настоящему. — Ты… — он провел рукой по лицу, шрамы растянулись в подобии улыбки. — Черт. Ты меня бесишь. Он встал, спиной к ней, зажигалка щелкала в такт его мыслям. Акико слышала, как ломается его напускная холодность. — Почему? — спросила она, не в силах молчать. — Потому что ты заставляешь меня быть человеком, — он резко обернулся. — А я не хочу им быть. Он стал приходить реже. А когда приходил — приносил странные подарки: черные розы с обожженными лепестками, книгу стихов Бодлера с пометками на полях, коробку пластырей в форме звезд. — Для твоих ран, — бросал он, избегая ее взгляда. Акико заметила, как его пальцы стали осторожнее. Даже когда он курил, сидя на подоконнике ее комнаты, он не позволял пеплу падать на ее рисунки. — Ты меня боишься теперь? — спросила она однажды, дерзко схватив его за запястье. Он замер. Его кожа под ее пальцами пульсировала, как живой огонь под пеплом. — Боюсь того, что могу с тобой сделать, — признался он, вырывая руку. — И того, что ты сделала со мной. Она начала понимать: его растление было не в прикосновениях, а в том, как он заставил ее захотеть жить. И это пугало его больше, чем ее нож на краю крыши. Они лежали на полу, плечом к плечу, слушая, как дождь бьет по крыше. Акико первой нарушила тишину: — А если я никогда не буду готова? Даби повернул голову, его дыхание смешалось с ее: — Тогда я научусь ждать. — Ты? Ждать? — она фыркнула, но внутри что-ко сжалось. — Да. — Он поднял руку, пальцы медленно сомкнулись вокруг ее горла, не сдавливая. — Потому что когда-нибудь ты сама попросишь меня сломать тебя. И это будет красивее, чем любой прыжок. Его губы коснулись ее век, легче паутины. Она не отстранилась.