Часть 5

Он остался один. Слово «один» обжигало изнутри, как кислота. Оно было тяжелее тридцати лет в земле. Тогда с ним была ярость. Месть. Цель. Теперь не было ничего. Только дыра на том месте, где должна была быть боль, а вместо неё — оглушительная, зияющая пустота. Франсуаза умерла. Не справилась, не смогла... но на самом деле не смог он. Айзек обещал сестре, что сделает всё возможное для её спасения, даже ценой собственной жизни, ценой собственного счастья, отдаст последние крохи разума и силы, лишь бы она жила простой, но такой желанной ей же самой, человеческой жизнью. Он, словно слепой, безрассудно следовал к Уиллоу-Хилл, истребляя всех, кто мог отдалить его от финальной стадии проекта. Он завершил всё с поразительной точностью, отбросив всякие сомнения на счёт того, что что-то могло пойти иначе, чем он задумал. Единственной ошибкой был смещённый фокус на пленницу, тревожащую его все три дня, и упустил, по-видимому, тот момент, когда было понятно — на Франсуазу не подействовала созданная им машина. Он не смог. Его разум, его отлаженный механизм, всегда находивший решение, теперь работал против него, с маниакальной точностью выстраивая цепь его неудач. Каждое упущение, каждая ошибка, как соринка под микроскопом, вырастала до размеров катастрофы. Эта мысль не проходила и не уходила, она просто была. Как закон физики. Как гравитация, внезапно переставшая действовать, и он парил в безвоздушном пространстве собственного бессилия. Он прошел через всё это — ложь, манипуляции, предательство, — чтобы спасти её. Любимую Фран. Чтобы вернуть единственного человека, который имел значение. И потерпел фиаско. Не просто неудачу. Полное, тотальное уничтожение самой цели своего существования. Он сидел в том самом бункере, где ещё несколько дней назад царила семейная идиллия. Да, странная, по-своему необычная, но ощущение желанной теплоты это место Айзеку давало. Он понимал, что дом был именно там, где была Франсуаза. Лицо сестры всплывало в памяти — не последнее, искаженное болью, а то, прежнее. Смеющееся. И этот образ причинял самую невыносимую боль. Потому что он проиграл. Навсегда. И тогда, сквозь это вакуумное безмолвие, проступил другой образ. Рыжие волосы. Испуганные, но твёрдые глаза. Агнес. Мысль о ней была как щепотка соли на свежую рану — резкая, пронзительная, живая. Она была воплощением всего, что пошло не так. Она была свидетельницей его падения. И она же... отпустила его. Не из жалости. Не из слабости. Он видел это в её взгляде — это было понимание. Понимание той самой пустоты, в которой он находился. Это бесило. Сводило с ума. Он должен был ненавидеть её. Он пытался. Но ненависть не зажигалась. Вместо неё было что-то щемящее и неуместное. Что-то, что тянуло его к ней, как единственному источнику кислорода. Тайлер неспешно вошёл в их временное убежище. Он также, как и Айзек был абсолютно и безоговорочно раздавлен, сломлен и разбит. Потерять обоих родителей, несомненно, сложно, но потерять только что новообретённую мать, после стольких лет одиночества... это тянуло на дно. Туда, откуда выплыть не представлялось возможным. — Айзек, — неловко прервал тишину Тайлер, — я хочу уехать. Айзек не шелохнулся. Весь груз утраты намертво прибил его железному стулу в их крошечном разбитом мирке, откуда, казалось, совершенно не было выхода. — Я больше не могу, — Тайлер осторожно продолжил, — я устал, я потерял себя, потерял всех. Мне нужно уехать подальше только лишь для того, чтобы выжить. Это единственное решение сейчас. Может, — он запнулся, — оно не совсем верное, — слова давались ему тяжело, — но у меня нет выхода. Он теребил край фланелевой рубашки, пытаясь сдержать слёзы, вновь подкатывающие к глазам. Ком в горле не давал произнести всё до самого конца, но Тайлер пытался. Из-за всех сил. — Тебе не нужно моё разрешение, — безжизненный голос Айзека был едва слышен, — нас более ничего не связывает, кроме кровного родства. Единственным связующим звеном была Фран... Боль поглощала всё сильнее. — Иди, — он старался сдержать очевидную дрожь в голосе, — я тебя не держу и не буду останавливать. Тебе нужно прожить жизнь так, чтобы твоя мама тобой гордилась. Тайлер кивнул — быстрый, почти беглый кивок — и вышел, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с тихим щелчком Она бы этого хотела. Она точно этого хотела. А он хотел исчезнуть, похоронить себя заживо, умереть. Но даже это было ему недоступно. Его проклятое бессмертие стало его окончательной и самой изощрённой карой. Вечность распахивалась перед ним — бесконечная, бессмысленная и одинокая. И тогда ноги сами понесли его прочь от этого места.

***

Лес поглощал его, и он позволял этому случиться. Каждый шаг по мокрым листьям был попыткой уйти глубже — от себя, от боли, от памяти. Он шёл, не разбирая дороги, с одной лишь первобытной надеждой, что чаща сомкнётся за его спиной навсегда. Он жаждал небытия, тишины, конца этому внутреннему грохоту. И вот, в ответ на его мольбу, лес послал ему звук. Сначала это был просто шум, доносящийся из-за деревьев. Но его слух уловил в нём нечто иное. Это были прерывистые, захлёбывающиеся всхлипы. Звук, в котором было столько отчаяния, что его собственная пустота на мгновение сжалась в тугой, болезненный комок. Он замер, а потом незнакомый импульс дёрнул тело на этот звук, против воли, как будто к единственному источнику жизни в этом мёртвом лесу. И он увидел её. Агнес стояла, прижавшись спиной к шершавой коре старого дерева, вся вытянувшись в струну, будто пытаясь стать частью ствола, исчезнуть в нём. Её плечи дёргались в немом, беззвучном рыдании, которое было страшнее любого крика. — Агнес... — её имя сорвалось с его губ шёпотом, полным какой-то новой, непонятной ему тревоги. Она не отреагировала. Совсем. Она была где-то далеко, в глубинах собственного кошмара, куда не доходили голоса извне. — Агнес! — он позвал громче, подходя ближе, и его собственный голос прозвучал для него чужим. — Агнес! Ничего. Только судорожные вздохи и слёзы, которые текли по её лицу, не принося облегчения. Она не видела его. Не узнавала. Он был для неё пустым местом, фантомом. " — Уйди. Ты не настоящий. Ты лишь в моей голове. Исчезни!" И в этот миг его осенило с такой ясностью, от которой перехватило дыхание. Он был причиной этого. Не Уэнсдей, не Невермор, не обстоятельства. Он. Его холодный расчёт, его бункер, его прикосновения, которые она, оказывается, не смогла стереть из памяти. Он не просто причинил ей боль. Он сломал нечто внутри. Он создал эту тюрьму страха и отчаяния, в которой она сейчас билась, как птица о стекло. Вся его жалость к себе мгновенно испарилась, сгорала в огне этого осознания. Его опустошение заполнилось чем-то новым — всепоглощающим чувством вины. Оно было острее, чем всё, что он чувствовал до этого. Он медленно, давая ей возможность отпрянуть, сделал шаг вперёд. Осторожно, словно боясь обжечься, протянул руку и коснулся её пальцев, всё ещё впившихся в кору. При его прикосновении она дёрнулась, но не отстранилась. Её взгляд, мутный и невидящий, скользнул по нему, не задерживаясь. — Почему? — вырвалось у неё, и в этом одном слове был весь её сломленный мир. Этот вопрос прозвучал как последний бастион, который рушился у него на глазах. Айзек покачал головой. В её дрожащем голосе он услышал отголосок собственного отчаяния. Он думал о том, что его пальцы, способные с ювелирной точностью собирать механизмы, причинили боль этой хрупкой коже. И тогда он сказал это. Слово, которое никогда не предназначал никому, кроме Франсуазы. Слово, которое стало единственно возможным в этой тишине, разорванной её беззвучными рыданиями. — Прости... — выдохнул он, и в этом слове была не просто формальность. В нём была вся тяжесть его вины, всё осознание причинённого ужаса. Это было началом его искупления.

***

Тепло её комнаты обожгло их, резким контрастом ворвавшись в ледяное оцепенение, сковавшее обоих. Агнес первая шагнула внутрь. Айзек же застыл в дверном проёме, так и не решаясь переступить порог. — Я останусь тут, — он неловко прервал гнетущую тишину, — хорошо? Агнес молча кивнула, не поднимая на него взгляд. Вынужденная и пугающая близость в лесу висела между ними неразрешённым вопросом, наполняя воздух неловким напряжением. Девушка медленно прошла к кровати. Остаточные симптомы истерики медленно отступали, однако тяжесть в ногах всё ещё ощущалась. Ей отчаянно хотелось провалиться в спасительный сон... Вдруг он унесёт с собой эту жестокую реальность? Скрип пружин матраса вновь пробудил головную боль, но тело, коснувшись постельного белья, наконец расслабилось. Увесистое одеяло приятно давило, предлагая забыть обо всём. Она не видела, где именно Айзек, но была уверена, что он так и не сошёл с выбранного места. Происходящее было до одури сюрреалистичным. Объяснения тому, что они снова находятся в одном замкнутом пространстве, но уже по собственной воле, просто не существовало. Она чувствовала его присутствие спиной, не решаясь повернуться. Смотреть на него было страшно. И не потому, что он был жесток, что держал её взаперти и желал смерти… Нет. Единственная причина её необъяснимого страха заключалась в разрастающемся изнутри желании снова быть рядом с ним. Она сильнее зарылась в одеяло, имитируя собственными руками объятия, но желанное тепло так и не находило её одинокую душу. Айзек сидел на полу, облокотившись на дверной косяк. Её хрупкая фигура, укутанная в объёмное одеяло, едва заметно подрагивала. Он, не отрываясь, следил за ней, и желание оказаться ближе становилось всё сильнее. Его пугало, что каждая их близость пробуждала в нём нечто новое, сложное и необъяснимое, что он ещё не был готов разгадать. Он аккуратно поднялся. Половицы под его весом неприятно заскрипели. Агнес тут же напряглась, не зная, чего ожидать. Вдруг он снова захочет причинить ей боль? Мысли пугали, и девушка начала дышать чаще и глубже. Она не успеет убежать. Вдруг он задушит её, как и желал когда-то? Непрошеные воспоминания поднимались из глубин сознания, заполняя всё вокруг. На подрагивающих ресницах вновь проступили слёзы. Агнес знала, что сама виновата — не надо было позволять себя обнимать врагу, пусть это уже и не в первый раз. Шаги затихли, и Агнес ощутила, как кровать просела под тяжестью его тела. Она дышала загнанно, сжимая в кулаках мягкую ткань одеяла. Он лёг рядом. Агнес, почувствовав это, инстинктивно отодвинулась чуть дальше, стараясь сохранить дистанцию. Его близость оглушающе пугала, потому что девушка не могла предугадать, что произойдёт дальше. Но прикосновение оказалось нежным: его ладонь медленно провела по её руке, скрытой одеялом. Она уже не отстранялась, привыкая к его присутствию. Её молчаливое согласие он воспринял как знак и придвинулся ближе, желая утешить. Агнес чувствовала его прерывистое дыхание у себя в затылке и тяжесть его руки, которая действовала на удивление успокаивающе. Она позволяла ему касаться себя, будто преграды в виде одеяла между ними и не существовало. Затем, набравшись смелости, она сократила дистанцию, поворачиваясь к нему и приподнимая край одеяла — безмолвное приглашение. Он, не отрываясь от её глаз, принял его, перехватывая ткань, и придвинулся ближе. Её тепло смешалось с холодом его тела. Он опустил руку на её талию, осторожно притягивая её к себе. Они оказались пугающе близко. Её губы — в сантиметрах от его. Он всматривался в лицо Агнес, ища в нём следы недавней бури, но она больше не плакала, её больше не трясло. В больших зелёных глазах, ещё недавно застилавшихся ужасом, теперь плескалось абсолютное и безоговорочное доверие, которое обожгло его сильнее любой ненависти. Он не выдержал. Его поцелуй был стремительным, почти отчаянным. Голодным. Как глоток воды после долгой жажды. В нём была вся накопившаяся ярость, боль и тоска, которые не находили другого выхода. Он боялся, что она испугается его и своим отказом вернёт в ад одиночества. Он впивался в её губы, пытаясь заглушить внутренний вой, и чувствовал, как по всему телу растекается грешное, порочное тепло. Кровь пульсировала в висках, в паху, превращаясь в один сплошной огненный шум. Его руки, эти самые руки, что причиняли ей боль, теперь сжимали её бёдра, с дикой, неконтролируемой силой прижимая её к себе, к его почти болезненному возбуждению, жёсткому и требовательному. Он ожидал, что Агнес оттолкнёт его, но вместо этого её пальцы впились в его плечи не для того, чтобы предотвратить, а чтобы приковать его к себе. Её тело выгнулось навстречу, и сквозь слои одежды он почувствовал ответную дрожь. Влажную, стыдную, предательскую. Дрожь от совпадающего желания. Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, в комнате повисла тяжёлая пауза. И понимание.

***