Часть 4

Она открывает дверь, и та с трудом поддаётся, сопровождая усилие скрипом, сводящим зубы. Агнес замирает на пороге, оценивая шансы на отступление. Желание увидеть его было сиюминутным; что делать дальше — она не знала. Он сидит, облокотившись на стену, руки заведены за спину, голова бессильно склонилась на грудь. Кудри спутались от пыли и запёкшейся крови. Он поднимает голову, и его отрешённый взгляд пронзает Агнес. Ей хочется исчезнуть, но она довольно поздно вспоминает про собственный дар. ДеМилль инстинктивно делает шаг назад, считывая его настроение как опасное — будто за спиной нет наручников и ничто не удерживает его от желанной мести. — Агнес, стой! В его интонации нет и тени злости. Она замирает, беспрекословно подчиняясь пленнику. Теперь она может рассмотреть его. И то, что она чувствует, повергает её в шок. Ей жаль его. Вот так. Без всяких причин. Он издевался над ней, внушал ужас, играл на её эмоциях, как на струнах. А жаль его почему-то именно ей. — Агнес… — он снова произносит её имя. Или это ей мерещится? — Агнес, пожалуйста… Слышать своё имя в третий раз оказывается невыносимо. Она делает несколько осторожных шагов, опускается перед ним на колени, подаётся вперёд и заводит руки за его спину. Пальцы нащупывают холодный замок цепей. От её близости у него перехватывает дыхание. Айзек терпеливо ждёт, лишь мельком изучая её сосредоточенное лицо. Взгляд случайно скользит по её губам, и он кусает себя изнутри за щёку, надеясь, что боль вернёт рассудок. Резкий щелчок раздаётся неожиданно громко. Победа. Запястья, привыкшие к тяжести, ощущают свободу и лёгкое дуновение воздуха. Раздражённая кожа горит. Мурашки пробегают по онемевшим рукам, кровь приливает к пальцам, вызывая колющую, болезненную волну. Агнес сидит перед ним, смущённая до предела. В какой момент его нахождение рядом стало вызывать этот доселе незнакомый, сковывающий дискомфорт? Секунды молчания растягиваются в вечность. И тогда Айзек, повинуясь нерациональному порыву, приближается к ней. Он целует её нежно, едва касаясь, крадёт её первый поцелуй. И это преступление — в отличие от всех предыдущих — сводит его с ума от восторга. Агнес отстраняется, давая себе привыкнуть к новым ощущениям. Она смотрит ему прямо в глаза, пытаясь найти ответы, которые не лежат на поверхности. Он, не разрывая зрительный контакт, касается её щеки. Это прикосновение — самое бережное, на какое он только способен. Подушечки пальцев ощущают бархат кожи, и по его спине пробегают мурашки. Он снова семнадцатилетний. В висках стучит кровь, но он сжимает всю свою волю в кулак, чтобы не напугать её напором. Удивительно, что ещё несколько дней назад он был готов принести её в жертву ради регенерации, а сегодня отклик этой девушки вызывает в нём нечто, чего он не в силах объяснить. Как это вообще стало возможным? Да, тридцать лет в земле выжгли в нём всё человеческое, оставив лишь холодный расчёт. Но именно эта рыжая девчонка вернула его к жизни. К той самой, обычной жизни. Их прерывает звук уведомления. Агнес пытается вникнуть в сообщение, но не может, всё ещё обезоруженная его действиями. Слова, на которых скользит её взгляд, мгновенно отрезвляют. «Я скоро буду.» — пишет Энид. Но за строчками чётко читается слог Уэнсдей. Агнес резко отдаляется от Айзека. Её трясёт от необходимости принять решение. Какое — правильное? Она и сама не знает. Ведь минуту назад она целовала того, кого обязана была ненавидеть. И она ненавидела. До этого злосчастного поцелуя. Айзек медленно поднимает руки и протягивает ей свои запястья. Жест красноречивее любых слов: его свобода теперь в её руках. Агнес на дрожащих ногах поднимается. Она уходит, оставляя парня наедине с громом собственных мыслей. Выйдя за дверь, она моментально исчезает не в силах смотреть на то, как он беспрепятственно покинет Уиллоу-Хилл.

***

— Где он, Агнес? — за холодом, сквозившим в очевидном вопросе, скрывалось явное раздражение Уэнсдей. Агнес стояла в палате, прижавшись к стене, скрестив руки на груди в попытке стать меньше. Она осталась, чтобы принять свой приговор. Это была её вина, и её расплата. Воздух в Уиллоу-Хилл застыл. Он был настолько густой и тяжёлый, что для полноценного вдоха девушке требовались неимоверные усилия. — Он... напал на меня. Вырвался. Я не смогла его удержать. Слова прозвучали фальшиво, даже для нее самой. Слишком заученно. Энид сделала шаг вперед. В её глазах читался шок и полное, оглушающее недоумение. — Напал?.. Но... как? Ты цела? Он тебя не ранил? Эта доброта резала Агнес по живому. Она молча покачала головой, не в силах встретиться с Энид взглядом. Уэнсдей же не сдвинулась с места. Она медленно провела пальцем по металлической скобе на стене. — Любопытно. На наручниках нет следов борьбы. Замок отперт. Аккуратно. Её взгляд, чёрный и бездонный, поднялся на Агнес. Тишина стала звонкой. Она готовилась к гневу, но не к этой безжалостной логике. — Агнес... Ты же не... не отпустила его? Добровольно? — голос Энид дрожал. Это прозвучало как удар. Агнес сжала губы, чувствуя, как по щекам предательски катятся слёзы. — Вы не понимаете, каково это — быть с ним наедине! Он... он смотрел на меня... и я поддалась панике! Уэнсдей наклонила голову, изучая её, как редкий, неприятный экспонат. — Страх — понятная реакция. Но ложь — это выбор. Ты делаешь свой выбор, Агнес. Он использовал твою слабость. И ты позволила ему это сделать, — правда, сказанная Аддамс, задевала за живое. Уэнсдей, молча развернувшись, вышла за дверь. За ней поспешила заметно поникшая Энид, явно не ожидавшая такого поворота событий. Они оставили Агнес в полной тишине пустой палаты. Теперь она была в ловушке не из цепей, а из собственной лжи и тяжелого, холодного камня на душе, который звался разочарованием тех, кто был ей дорог.

***

Аддамс не оставляла попыток найти Вещь и, получив информацию, что Айзек уехал из Джерико, поспешила за ним, прихватив Энид. Агнес, как слабое звено, они не позвали, ведь очередная встреча с Айзеком была неизбежна, а опыт показывал, что ДеМилль не в силах контролировать эмоции рядом с ним. Найта же больше ничего не держало в городе, несмотря на новообретённое родство в виде племянника. Франсуаза так и осталась Хайдом, и все его предыдущие манипуляции в стенах Уиллоу-Хилл были бесполезны. После неудачной попытки избавить Тайлера от злополучного гена, Фран вновь обратилась, забрав у самой себя последние мгновения жизни. Тайлер, разбитый смертью родителей, нашёл утешение в стенах лагеря для Хайдов, любезно предложенного мисс Капри. Для Невермора наступило долгожданное время свободы, поэтому Агнес приняла решение остаться на каникулах в академии. Мать и отчим были так заняты младшей сестрой, что Агнес и сама не имела ни малейшего желания ехать домой, чтобы быть невидимкой ещё и там. Уговорить родителей было несложно — несколько однокурсников тоже проводили две недели в академии, а ей жизненно важно было побыть наедине с собой. Дни в одиночестве заметно повлияли на неё в лучшую сторону. Быть может, не совсем дни… Однако тишина Невермора была обманчивой. Внешне — покой и умиротворение. Внутри Агнес — оглушительный гул открытия, от которого кровь стыла в жилах. Она всегда носила маски. Для матери — маску удобной, непримечательной дочери, не отвлекающей от новой семьи. Для отчима — маску вежливой падчерицы, чьё существование на периферии его сознания было комфортным фоном. Для Энид — маску немного восторженной новообретённой подруги, готовой на всё ради одобрения. Для Уэнсдей — маску полезного союзника, чья преданность не подлежала сомнению. Она так долго играла эти роли, что почти забыла, каково это — быть собой. А кем она была, если снять все эти слои? Она не знала. До него. Айзек Найт не видел масок. В бункере он видел не верную подругу Аддамс, не послушную дочь, не старательную ученицу. Он видел её. Напуганную, яростную, лживую, отчаявшуюся, цепляющуюся за жизнь с силой загнанного зверя. И он не отверг этого зверя. Не осудил. Не пристыдил. А ещё ей было безумно страшно осознавать, что она пошла против всех, а главное — против самой себя. Отпустила его. Спасла, не услышав ни слов прощения, ни ответов на вопрос: зачем она была нужна ему все эти дни? Зачем ей понадобился тот опыт, оставивший после себя невидимые, но столь ощутимые шрамы на сердце? И главный вопрос, тревожащий душу, было страшно задать даже в мыслях: почему она ответила на его поцелуй? Мазохистка? Определенно. На голову больная? Точно. Посчитала это единственно верным в тот момент? Возможно. На одной чаше весов — заполоняющая всё нутро ненависть. На другой — раздирающее душу открытие. Она ответила. Ему. На поцелуй. Не хотела — и ответила? Ей было жаль его, и она сделала это из жалости? Ответов не было, а вопросы не давали спокойно существовать, наполняя её маленький мирок противоречиями. Она проводила параллели с Энид. Блондинка точно знала свой главный страх — остаться одной — и заполняла пустоту романами. Агнес не имела права её судить. Энид хотя бы знала, чего хотела, и никогда не отступала от того, во что верила. Аддамс же была по-своему одержима Тайлером. И пусть Агнес находила это странным и нелогичным, но она понимала: Уэнсдей влюбилась. Взаимно и болезненно. Справлялась с этим как могла. А что было у Агнес? Отсутствие опыта, три дня в холодном бункере и поцелуй с психом, который чудом её отпустил. Быть пешкой в такой игре она не хотела. Но его тёплые объятия в тот злополучный вечер, его стальная уверенность, искренняя попытка защитить… Его прикосновение к её губам не давало двигаться дальше, как и тот страшный вечер в лесу. Когда её лёгкие горели огнём, в котором уже не было кислорода, а только отчаяние. Когда её пальцы царапали его руку, но встречали лишь холодную, неумолимую плоть. И самое страшное — в последний момент, уже на грани, она увидела не образы прожитой жизни. Она увидела его лицо. Не искажённое ненавистью, не яростное. Сосредоточенное. Как у учёного, наблюдающего за финальной стадией эксперимента. И в этом была последняя, унизительная капля — осознание, что для него это всего лишь процесс. Но та же память выискивала другое прикосновение с  отголосками чего-то ещё ... чего-то необъяснимого. Прикосновение его тонких пальцев к её щеке. Тепло его дыхания за мгновение до прикосновения. Шероховатость его пальцев. Невыносимая мягкость его губ. И самое страшное — её собственное тело, отвечавшее ему. Краткий, постыдный миг, когда ненависть отступила, уступив место чему-то пугающему и неизведанному. Нет, только не это. Распахнув тяжелую дубовую дверь, она вырвалась под хмурое небо. Ледяной ветер ударил в лицо, но не принёс облегчения. Она бежала по мокрым осенним листьям, за пределы академии, вглубь леса, окружавшего Невермор, пока в лёгких не запылал огонь, а сердце не заколотилось в бешеном ритме. И только тогда, опершись о мокрый ствол старого дерева и захлёбываясь рыданиями, смешанными с холодным воздухом, она поняла: неважно, как далеко она бежит. Самая страшная тюрьма была не в бункере. Она была внутри. И её тюремщиком была не только память о его жестокости, но и невыносимая, пожирающая память о той единственной, постыдной, украденной нежности. Память о том, как он звал её после освобождения, как искал её в лабиринтах лечебницы, пока она, едва дыша, наблюдала за его безуспешными попытками. Быть невидимой в тот момент было несомненным преимуществом. Вот если бы она ещё и не слышала его тогда... — Агнес! Агнес! Агнес... Его голос заполнил всё вокруг. Она вцепилась в голову, закрыв уши, пытаясь заглушить крики, но тщетно. Звук лишь нарастал, превращаясь из эха памяти в нечто осязаемое, физическое, разрывающее тишину леса. И тогда сквозь пелену слёз она увидела его. Он стоял в нескольких шагах, его фигура казалась призрачной в туманном воздухе. Тот самый плащ, те самые спутанные кудри, которые она пыталась стереть из памяти. — Уйди, — её голос прозвучал хрипло и безнадёжно. — Ты не настоящий. Он сделал шаг вперёд, осторожный. Она отшатнулась, прижимаясь спиной к шершавой коре дерева. Логика кричала, что это невозможно. Он уехал. Уэнсдей искала его. Как он мог найти её здесь, в глубине леса? Это её разум, доведённый до предела, сыграл с ней злую шутку. — Ты лишь в моей голове, — прошептала она, закрывая глаза. — Исчезни. Но он не исчез. Вместо этого его пальцы, холодные и вполне реальные, коснулись её запястья. Она дёрнулась, как от удара током. Её кожа помнила это прикосновение — и как боль, и как нежность. Она замерла, затаив дыхание, пытаясь отделить реальность от кошмара. Его пальцы всё ещё лежали на её руке. — Почему? — вырвалось у неё, и голос снова подвёл, задрожав. Айзек покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то, что она не могла интерпретировать. Боль? Сожаление? — Прости... Слово повисло между ними, хрупкое и невероятное. Оно обожгло ему язык своей чужеродностью. Он произносил его впервые за три десятилетия, и оно казалось чужим. Где-то в груди, рядом с его сердцем, возникла тупая вибрация. Он анализировал её дрожащие плечи, блеск слёз на ресницах, и эта картина вызывала не научный интерес, а физиологический отклик, который он не мог проигнорировать — ком в горле, желание... что? Утешить? Но он не знал, как это делается. — Я не знаю, кто ты, — прошептала она, всё ещё не готовая принять реальность происходящего. — Я не знаю, кто я, если могу... если могу... Она не договорила, но он понял. Понял её стыд, её смятение, её войну с самой собой. Он не стал ничего объяснять. Не стал оправдываться. Он просто осторожно, давая ей время отпрянуть, притянул к себе. Его руки обвили её плечи, прижимая к груди, где стучало то самое механическое сердце, звук которого преследовал её в кошмарах. Но сейчас этот ритм не был угрозой. Она замерла, вся напряжённая, готовая в любой момент оттолкнуть его, сбежать, исчезнуть. Но её тело, преданное и глупое, снова решило за неё. Измученные мышцы постепенно расслабились, дрожь пошла на убыль. Она всё ещё не была уверена, реальность это или самый изощрённый плод её больного сознания. Но в этот миг, прижавшись лбом к его плечу, ей пришло осознание: тот, кто создал эту тюрьму, её и разрушал.

***