6. Отцовское Плечо

Ночи в Стальгейте были душными. Даже после дождя, даже в стенах станции "Дагона". Духота мешала спать, дышать... Мешала забыть. Ко всему прочему, в последнее время не давала спать и бессонница. Хаулу Брейсу тоже не спалось. Особенно сегодня. Что-то тревожное скреблось в его израненной боями груди. В стальном, уже давно окрепшем сознании нечто не давало покоя, не давало закрыть глаза и поспать. Рядовой тяжело поднялся с постели, откинув в сторону тонкое покрывало, медленно провёл по волосам, пытаясь вдохнуть полной грудью. Но даже кондиционер в каюте не мог полностью очистить воздух от уличной духоты... От духоты внутри тела. Хаул вышел из своей каюты, в стерильные и бледные коридоры станции. Спальные этажи сами по себе были чуть более ухоженными, чем грузовой отсек или зона очистки. Стены здесь были со светлой, но не бьющей в глаза отделкой, синими полосами вдоль, и через каждый три пролёта встречались сенсорные табели. Коридоры спального блока, обычно стерильно-безликие, в ночной тишине обретали вид бесконечного лабиринта. Длинные, как рукава тоннеля, они уходили вдаль, теряясь в перспективе. Свет матовых панелей в стенах был приглушён до минимума, отбрасывая длинные, искажённые тени. Синие полосы навигации по полу казались теперь не ориентиром, а струйками холодного света, стекающими куда-то в темноту. Хаул шёл, и его отражение в полированных чёрных панелях дверей плыло рядом — усталое, размытое. Тишина была не отдыхом, а напряжённой паузой, будто сама станция затаила дыхание в ожидании утра. Коридоры "Дагона" всегда казались Хаулу слишком чистыми, слишком правильными. Прямые углы, монотонный свет, идеальная симметрия — всё это было полной противоположностью тому, что он помнил. Он вспоминал узкие, пропахшие маслом и дымом коридоры старого грузового лихтера, на котором начинал службу. Там стены были в царапинах, а по углу всегда текло что-то подозрительное. Здесь же не было ни пылинки, ни намёка на беспорядок. Это была не жизнь, а её идеализированная проекция, наспех собранная корпорацией для своих солдат. Даже воздух, пропущенный через десятки фильтров, пах не озоном и металлом, а… ничем. Абсолютной пустотой. Казалось, даже шаги Хаула тонули в этой стерильной тишине, от чего тяжёлые мысли давили ещё больше. Чутьё бойца, пережившего не один кровавый бой, подсказывало – впереди, возможно, последняя смена. Он чувствовал это ещё в баре, когда молчаливый бармен "Проснись и Пой" сверлил солдат взглядом. Словно мужчина видел: отряд Сильвер Хизаяши встретит сегодня последний рассвет. Осознание приходило, и Хаул, как ни странно, принимал это с холодной головой. Вот только... Не хотелось смертей своих младших товарищей. Они ещё многого не видали в жизни, на их плечи ложилась судьба других жизней... Жизней их близких. Сердце словно разрывалось в груди, когда Хаул вспоминал вечерний разговор в баре: Кайден и его маленькая сестра Сьюзи, Грэгор и его невеста Юи. Невеста... Они даже не успели ещё пожениться. Хаул шёл по коридору, уходя всё дальше, словно плутал в своих собственных мыслях. Он не слышал уже ничего: ни шагов, ни пустой тишины, ни далёкого гула двигателей на нижних этажах. Он шёл, всё дальше и дальше, пока его не остановил силуэт возле одного из сенсорных экранов, отливающих безжизненно-голубым светом. В нескольких шагах от рядового стоял Грэгор. Товарищ по оружию его не заметил: что-то так сильно увлекло его на сенсоре. Хаул на секунду замер, не решаясь нарушать сосредоточенность мужчины. В голубоватом свете сенсора мелькала счастливая девушка. Красивая, надо сказать. Волосы золотистого оттенка, вьющиеся водопадом по плечам и спине. На видеозаписи она открывала подарочную коробку, скрестив ноги на мягком светлом ковре. Видео явно было снято ещё до того, как Юи оказалась прикована к больничной койке, ещё до появления прогнивших паразитов, отравляющих не просто планеты, а целые системы. Хаул наблюдал. Обычно уверенные и цепкие пальцы Грэгора, со стальной хваткой державшие курок оружия, сейчас мягко, даже не касаясь, застыли над кадром, очерчивая юное лицо возлюбленной. Уставшее, обросшее недельной щетиной лицо с болезненной нежностью изучало черты Юи на экране, словно он пытался вспомнить каждую морщинку, каждую родинку на ней. Грэгор, казалось, стоял так уже не первый час. Его грубая, уже привыкшая к войне рука осторожно махнула вдоль сенсора, перелистывая фотографию. Контраст был до жестокости ощутимым – на первом фото Юи улыбалась и светилась счастьем. Вторая же фотография отдавала стерильностью, в нос сразу ударял запах лекарств и больничных палат из памяти. Она лежала на койке, прикованная десятками, если не сотнями проводов и, казалось, даже не дышала. Безжизненное тело, такое хрупкое, до болезненности худое, с синяками под глазами совершенно не было похоже на тут жизнерадостную девушку с первого фото. Грэгор застыл. Но не так, как с первой фотографией – сейчас он стоял, словно окаменевшая фигура посреди коридора. Боль. Вот что было в его глазах. И старший это видел, как никто другой. Хаул негромко откашлялся, наконец выдавая своё присутствие в коридоре. Грэгор вздрогнул, обернувшись. Руки сами собой уже потянулись к ножнам, закреплённым на бедре, но остановился, увидев товарища по оружию. – Не спится? – Хаул шагнул ближе, облокотившись на прохладную стену и скрестив жилистые, покрытые многолетними шрамами руки. – Не спится, – подтвердил Грэгор, нервно проводя рукой по волосам. Его рука потянулась к сенсору, чтобы вернуть всё на места, выключив фотографии. Хаул не стал ему мешать, просто наблюдая, как дрожащие пальцы неуверенно или нехотя убирают изображения с экрана. – И давно ты этим увлекаешься? – Хаул внимательно взглянул на Грэгора, который отвёл взгляд, стараясь максимально не встречаться глазами со старшим товарищем. – Взломом сенсорных экранов, – Хаул усмехнулся, постучав пальцами по корпусу. – Чтобы подгружать фотографии. – Месяца два назад, – Грэгор наклонил голову, усмехнувшись в ответ. Он знал, что Хаул не сдаст. – Просто... Коммуникатор полетел. А чёрт его знает, когда я там смогу починить его или взять новый. Все деньги уходят на Ю. – Та на фотографиях? – рядовой кивнул на экран. – Невероятно, – выдохнул Грэгор, повернувшись к товарищу. – А как она смеётся, Хаул... Я бы всё отдал, лишь бы она снова могла так заливисто хохотать и широко улыбаться. – Ты и так делаешь всё. Благодаря тебе она до сих пор дышит, – Хаул выпрямился, кивнув на Грэгора. – Ты себя-то видел? Выглядишь хуже дэйвура после санобработки. – А тебя будто пожевали и выплюнули, – парировал Грэгор, шагнув к Хаулу. Старший по-отцовски похлопал его по плечу. – Вот поэтому, щенок, надо больше спать. Пока возможность есть, – он глухо усмехнулся. – А ты? – А я прогуляюсь до ещё одного щенка, – Хаул шагнул в сторону, дальше по коридору. Грэгор обернулся за ним. – Подожди, Хаул... – рядовой невольно шагнул за ним. Свет упал на его серьёзное лицо, делая черты ещё грубее и острее. – Спасибо. Одно простое слово, прозвучавшее так тихо в пустоте коридора. Хаул на секунду закрыл глаза, рвано вдохнул душный воздух, словно это был выстрел в его грудную клетку. – За правду не благодарят, рядовой, – старший не обернулся. Только его голова приподнялась, а плечи напряглись чуть сильнее. Он стоял спиной к Грэгору, словно боялся обернуться. Рядовой это понял. Если Хаул сейчас обернётся, то что-то в его древней, непоколебимой стене треснет. И старший не хотел этого, ведь эта самая стена прикрывала собой жизни других. – Я не сделал ничего особенного. Только констатировал факты. Твоя боль – это факт. Твоя борьба – это факт. Моё понимание – тоже всего лишь факт. И спасибо... Тут ни к чему. Так что не благодари меня, – Хаул медленно, с кажущейся неохотой, всё же повернул голову. Не полностью, только профиль, чтобы Грэгор увидел сжатую челюсть, резкую линию брови, устремлённый в пустоту коридора взгляд. – А теперь иди спать, Грэгор. Это приказ, – его голос прозвучал твёрже и грубее, но без приказного тона по-настоящему. Это был строгий, непоколебимый, но невероятно уставший голос мужчины, на плечи которого тоже возлагалась ответственность. Ответственность, почти как у отца. Хаул не стал ждать ответа. Сделал шаг, потом ещё один. Его шаги теперь звучали гулко и одиноко, отдаваясь эхом в стерильной пустоте. Он уходил не потому, что ему было всё равно. Он уходил, потому что больше нечего было сказать. Все слова были произнесены. Осталось только дело. А перед делом — несколько часов хрупкого, обманчивого покоя, который он должен был обеспечить своим. Брейс шёл проверять Кайдена, но в голове уже не было ни шуток, ни отцовских нотаций. Была только чёткая, выверенная последовательность действий: убедиться, что щенок не натворил глупостей, что он хотя бы притворится спящим, что он жив, цел и готов. Потом — круг по спальному блоку. Последний дозор. Последняя проверка того, что ещё можно было проверить. И когда Хаул наконец дойдёт до своей каюты и закроет за собой дверь, он не будет думать о благодарности Грэгора. Он будет думать о том, как завтра прикроет его спину. Как даст ему шанс вернуться к той, чья улыбка светилась на экране. Потому что это и была единственная возможная благодарность — не слова, а шанс на продолжение. Шанс, который он, Хаул, купит своей бдительностью, своим опытом и, если понадобится, своим телом. И это был единственный долг, который он как "отец отряда" признавал.