5. Тысячелетия

Галлахер появился в баре также неожиданно, как и во многих других местах, которые он когда-либо посетил за свои тысячелетия. Тогда на Пиритте всё было тихо: ни войн, ни солдат, ни дэйвуров, которые медленно отравляли планету. В то время Галлахер ещё не носил маску бармена на своём безликом обличии. Он вошёл в бар, как одинокий путник без цели и желаний. Странное наваждение воспоминаниями вдруг окатило его, как ледяной водой, пока вокруг продолжали раздаваться смех и голоса солдат "Дагона". Холод пробежал по спине. Он чувствовал, как что-то глубокое и древнее проснулось в груди. Словно что-то царапалось острыми когтями, забытое и страшное. Галлахер с усилием провёл полотенцем по столу, затем застыл. Он чувствовал. Он понял, что это. Это было... Предчувствие смерти. Бармен обернулся, глядя на смеющихся рядовых. От каждого, каждого из них исходил леденящий холод, сковывающий и оцепенявший тело и душу. Галлахер невольно вздрогнул; голос, попросивший налить ещё, слышался где-то вдали, очень далеко от его сознания. Сильвер заметила его отчуждённый взгляд, дрожащие на стакане пальцы. Медленно поднялась. Подойдя к Галлахеру, она забрала из его рук стакан и бутылку. Он наблюдал, как она сама налила солдату добавки, что-то говоря. Наваждение постепенно спадало, и среди леденящих, ещё живых, но неумолимо гибнувших в его сознании голосов, её голос оставался живым. Это значило одно: она выживет. Что бы не произошло в ближайшем будущем... Сильвер снова поднимется из этого пепла. К тому моменту, как холод постепенно отпустил и впустил обычное тепло и даже лёгкую духоту бара, Сильвер вернулась к нему, облокотившись на глянцевую поверхность стойки. – Есть смысл спрашивать? – протягивая пустую бутылку, спросила Сильвер. Её голос был якорем, возвращающим его к реальности барной стойки, к запаху алкоголя и пота, к звону стекла. Он медленно перевёл на неё взгляд. В её золотистых глазах не было ни тревоги, ни паники. Был вопрос и готовность — два состояния, в которых она существовала чаще всего. Галлахер взял у неё бутылку. Его пальцы, секунду назад дрожавшие, теперь сомкнулись вокруг горлышка с привычной, выверенной силой. – Нет, – его голос прозвучал низко и ровно, выстроив привычный фасад спокойствия. – Не в этот раз. – Хорошо, – Сильвер с готовностью кивнула. Она понимала, что лучше не настаивать, особенно сейчас. Её взгляд задумчиво прошёлся по чертам Галлахера, отчего бармен невольно отвёл голову в сторону, затем слишком резко отвернулся к стеллажам с алкоголем. – Сильвер... – он запнулся, встряхнув головой. Мимолётное наваждение сказать о произошедшем тут же прошло, и Галлахер счёл это ужасно глупой идеей. Но в груди клокотала тревога, поднимаясь к горлу. Он должен что-то сказать, предупредить... Хотя это было бесполезно. – Просто не рискуй, командир. Лучше отступить, чем... Жалеть о своих действиях и питать верную спутницу-вину, – медленно сказал Галлахер, не глядя ей в глаза. Это единственное, что он мог сделать. Дать глупый, бессмысленный совет. – Глупый совет для того, кто всегда рвётся вперёд до конца, – Сильвер пожала плечами, чувствуя, как воздух наполнился лёгким напряжением. Казалось, Галлахер тоже заметил это. Он отвернулся к стеллажам как-то слишком резко, стиснув зубы. – Верно. Глупый совет, – совсем тихо выдохнул он, скорее себе, чем ей. Тишина повисла между ними, густая и звонкая, сквозь которую прорывался лишь приглушенный гул чужого веселья. Галлахер смотрел на свои руки, на вечную, не стирающуюся грязь под ногтями, на тысячелетия, которые они несли. – Я давал их миллион раз, – вдруг сказал он, и голос его был плоским, как пустошь. – Мудрые слова, осторожные предостережения. Бросал их, как монетки в колодец глухих желаний. Их никогда не слушали. Никогда. Он поднял на нее взгляд, и в этот миг маска бармена треснула, показав бездонную усталость. – И ты не послушаешь. Я вижу это. – Не послушаю, – Сильвер не стала отрицать. – В конечном счёте, что бы не заставило тебя сказать мне это сейчас, Галлахер, всё идёт своим чередом. У каждого своя жизнь, и это его выбор и его ошибки. Не вини себя в том, что ты сам не можешь предотвратить. – Чёрт, – бессильно выдохнул Галлахер, подняв голову к потолку. – Почему ты говоришь такие правильные вещи? – Потому что я не колодец, в который ты бросаешь монетки и надеешься на чудо, – усмехнулась Сильвер, наклонив голову. – Я командир целого отряда. Я борюсь с тем, что медленно и неизбежно отравляет планету, теряю людей из года в год, и каждая смерть для меня – невероятная боль. Я не юная девчонка, которая ловит звёзды с неба или считает монетки для колодца. Галлахер снова обернулся к ней и словно впервые взглянул на неё. Сильвер совершенно права. Она не юная девушка, и она не ловит звёзды. Он вдруг решил, что может кинуть эти слова, и она вдруг изменит своё мнение, ведь за его спиной тысячелетия тоски и боли. Но у Сильвер тоже есть свой собственный опыт. И вряд ли слова какого-то бармена ударят ей в голову, изменив всё, что было до этого. Сильвер была права. Абсолютно, беспощадно права. И в этом была своя особая, леденящая ясность. Галлахер чувствовал, как последние остатки того древнего, панического ужаса покидают его, оставляя после себя пустоту — холодную, чистую и безошибочно знакомую. Он медленно выдохнул, и вместе с воздухом, казалось, выпустил попытку быть чем-то большим, чем то, чем он был. – Тогда прости за беспокойство, командир, – произнёс он, и его голос снова стал ровным, профессиональным, голосом бармена. Он взял тряпку и с привычным, почти медитативным спокойствием начал вытирать уже идеально чистую стойку. – Забыл своё место. Сильвер наблюдала за трансформацией. Видела, как трещины на его маске срастаются, как усталость уходит вглубь, за непробиваемую стену ритуала. И в её золотистых глазах на миг мелькнуло нечто похожее на сожаление. Не к себе — к нему. – Ничего, – тихо сказала она. – Иногда и барменам положен выходной. Даже если он длится тысячу лет. Она отпила последний глоток из своего бокала, поставила его на стойку с тихим, точным звоном — точкой в их разговоре. – Закругляемся, парни! Или будем отводить свою смену с похмелья? – голос Сильвер снова стал твёрдым, обретая командорский тон. Она поднялась со стула, и вслед за ней начали подтягиваться и солдаты. Суета, скрип пола под тяжёлыми ботинками, всё ещё весёлые и живые голоса постепенно стихали, оставляя бар пустым. Сильвер вышла последняя, дверь за ней жалобно заскрипела. Только тогда Галлахер с глухим рыком, вырвавшемся из горла, бросил тряпку на барную стойку, стискивая края. Пальцы побелели от натуги, суставы хрустнули в тишине. Он стоял так несколько долгих секунд, пока волна беспомощной ярости не схлынула, оставив после себя лишь холодную золу стыда. Все мысли, весь ужас сходился в образ её огненных, янтарных глаз, под тяжёлой виной и усталостью которых спал её яростный вулкан. Тот вулкан, который заставил что-то глубоко внутри него снова проснуться и заставить хотя бы дышать. Резким движением смахнул на пол пустой бокал, стоявший перед ним. Стекло разбилось с чистым, яростным звоном, разлетевшись тысячей осколков по грязным половицам. Галлахер замер, слушая, как эхо этого звона растворяется в тишине. Дыхание было тяжёлым, как у загнанного зверя. Он смотрел на осколки, сверкавшие в полумраке, и в них отражались обрывки его собственного безликого облика, раздробленного и искажённого. Медленно, почти церемониально, Галлахер обошёл стойку и опустился на колени среди стекла. Не для уборки. Он поднял самый крупный, острый осколок, поднёс к свету. В нём поймал отсвет приглушённых ламп бара — жёлтый, как уставшие, но живые глаза Сильвер. – Только не вздумай умереть, командир, – глухо сказал Галлахер, бросив осколок на пол. Теперь мысли занимала она. Первая встреча, вечера в баре, её слова, просто её низкий, чуть хриплый голос. Словно он пытался запомнить всё, прежде чем случится то, чего он так сильно боялся и чего ему самому никогда не грозило. Именно тогда, в пучине воспоминаний, что подарила Сильвер, Галлахер принял решение. Что бы ни произошло завтра, сколько бы людей ни погибло, он не позволит ей погибнуть. Даже ценой собственных тысячелетий.