Я навсегда, я вечно буду с тобою.

Мальчик, смотри, я снимаю своё лицо. Всё, что в потёмках, ты принял за истину, глупый.

Антон просыпается. В который уже раз? Голова болит, как и содранная кожа на ладонях. Во рту — привкус хлопьев и Олиных любимых леденцов. В доме тихо: на кухне мирно тикают часы, а из спальни родителей доносится скрип кровати — наверное, отец ворочается во сне. Антон, крадучись почти по-заячьи, пробирается на кухню. Под светом тусклой лампочки он видит сгорбленную фигуру матери за столом. Мальчик замирает, ему почему-то важно остаться незамеченным. Карина всхлипывает, размазывает густую тушь по лицу – не умылась перед сном, наверное. В руках у нее смятая бумажка с изображением очередного пропавшего ребенка. Черный гараж не отпускал – черный гараж питался, раз за разом поглощая новые детские сердца и тела. Как и мясорубка. Мясорубка? Почему он вдруг подумал про нее? Антон качает головой быстро, мелко, прогоняя наваждение – вот же на кухонном столе стоит миска с фаршем, мама перекрутила еще вечером. Свежий, ароматный, с запахом лука и чеснока: рот наполняется слюной, а язык натыкается на острые передние клычки. Петров чувствует, что должен пройти мимо – но перед матерью стоят розовые туфельки Оли, лежит его школьный галстук. Антон ступает тихо, женщина не слышит его: она плачет, слезы пропитали уже весь бумажный платок, прижатый к глазам. Мальчик обнимает ее со спины. Так крепко, как может. Карина не реагирует, но вдруг вздрагивает, всхлипы становятся тише. С ее опухших губ срывается тихое: – Я люблю вас… Петров  идёт дальше, оставляя мать наедине с туфельками и галстуком. Ее плечи уже не так сильно дрожат, будто бы она что-то поняла для себя. Папа не спит: он сидит на краю кровати, лихорадочно полируя кобуру пистолета. Обойма ходит туда-сюда, показывая одну-единственную пулю. Для кого? Антон заходит в спальню, но слабый и тусклый свет лампочки не выхватывает его фигуру. Он кладет руку на плечо отца – по лицу Бориса стекают мужские, скупые слезы. Дальше по коридору – спальня Оли. Девочка спит нервно, тревожно, она хрипит во сне и вздрагивает всем своим маленьким тельцем. Антон подходит к ней, подправляет одеяло, подушку. Вкладывает в руки любимую плюшевую сову – сестра, наверное, учуявшая чужое тепло, тут же успокаивается. Маленькая.  Совсем такая маленькая. Мальчик отшатывается от кровати, бедром ударяется об острый угол тумбочки. Боль резкая, мимолетная, но перебивает резкое чувство голода. Перед глазами снова та аппетитная миска с фаршем, а в мыслях – тонкие ножки Кати, исчезающие в крутящихся лопастях мясорубки. В окно с глухим стуком попадает снежок. Антон выглядывает и видит не ночной кошмар, а Катю Смирнову, кутающуюся в старенький пуховик. Она активно машет ему рукой. Коса растрепалась, помпон с розовой шапки утонул в снегу. Антон действует молниеносно – прикрывает окно шторкой, чтобы ненароком не разбудили Олю. Он спускается по лестнице, как вор, мама уже спит на диване, а отец сидит на полу, положив голову на ее колени. Улица встречает запахом свежести и морозом – Антон ступает в одних тапочках на белоснежное покрывало снега, где его уже ждет Катя. — Вечно тебя жду! Выходил бы пораньше, Петров, — знакомо закатывает глаза девочка, но потом вся спесь слезает с ее лица, соскальзывает, будто бы маскарадная маска. Вместо этого она хватает мальчика за худое запястье и тащит за собой в лес. Елки расступаются, меняются, искривляются. Антону не страшно. Антон знает, что больше не сможет вернуться. Она выводит его на поляну – здесь совсем тихо и спокойно. В центре – сброшенные кем-то в спешке маски и шубки, дубленки и куртки. Катя поворачивается к нему – тени за ее спиной начинают расползаться в знакомые фигуры. Вот из-под елки выходит Рома, тихо по снегу ступает Полина, на ее  красивом лице почему-то застыла гримаса боли. Следующая фигурка – совсем маленькая, низкая. Она в длинном платье. Антон не окликает ее: Оля тоже должна быть здесь. Ребята встают в круг, прямо возле сброшенных масок — Катя нервно тянет Петрова за руку, заставляет встать между собой и Ромой. Антон вспоминает, как упал на землю, разбивая очки – а сверху прижался Ромка, вдавливая всем своим небольшим весом. Как ладонь жгло и жгло от повторяющихся ударов бабочкой, как Петров сжал челюсти крепче, пока вдруг не стало холодно, а взгляд не упал на торчащую из груди окровавленную рукоятку ножа. Рома хмыкает и наклоняется вперед, воровато поднимая с земли маску волка – он надевает ее рывком, тут же рычит и пальцами впивается в плечи, будто бы он испытывает от этого боль. — Дальше, — шепчет ему в ухо лисий голос Кати. Антон знает, что должен слушаться. Мальчик вспоминает темные, рассыпанные по подушке волосы Полины – помнит запах мяты и тихую мелодию скрипки, пока его пальцы с интересом изучали бока Полины. Она мечтала, чтобы Антон увез ее отсюда, чтобы не дал в обиду, чтобы… Но воспоминания сменяются другими — чёрными, мокрыми, как могильная земля: Полина некрасиво падает, тяжело поднимается. Антону это не нравится. Кто-то хихикает ему в ухо — это Катя, но голос её будто заглушён мехом. Полина со вздохом берёт свою маску из центра круга — грязного бурого медведя. Она надевает её, сутуля плечи. Оля не плачет – она идет вперед, снег путается в подоле платья, заставляя ее замедляться. Антон хочет потянуться навстречу – он тянется, но его руки встречают только мягкие оперения с маски совы. — Так будет лучше, — мягко вырывается из его губ, когда он надевает на сестру маску. Перед глазами встает ее разрубленное на две части тельце, пульсирующие органы и слезы на стеклянных глазах. Катя за спиной умиротворённо вздыхает. Антон поворачивается и видит, как на её лице блестит скошенная набок маска лисы. Ноги не кровоточат – их так и не вытащили тогда из мясорубки. А звери разорвали Олю. Ромка не сбежал от полицейской пули, а Полина не смогла остановиться и шагнула в окно, узнав, из-за кого на Антона напали. Антон тоже тогда не сбежал. Он уже знает это. — Остался ты, — шепчут Оля и Катя в унисон. Волк и Медведь стоят за их спинами; сердца Полины и Ромы едва различимо начинают биться. Антон наклоняется, когда Катя давит ему на затылок – Оля надевает на его лицо маску зайчика, снимая старые очки. Они утопают где-то в снегу, но уже нет никакого дела. Маска приросла к коже, стала новой челюстью, новым черепом. Она не скрывала лицо — она его заменяла. Антон берет за руку сестру, а Катю подхватывает за локоть. В руке Ромы оказывается вторая ладошка Оли, а Полина предпочитает ухватить Пятифанова за плечо. Так они и уходят вчетвером – упрямо идут глубже в лес, игнорируя зверский голод внутри. — Мне страшно, — тихо говорит Оля, прижимаясь под бок к брату. Оля все еще боится зверей, все еще боится увидеть их отражение в комнате родителей: Антон ведет все глубже и глубже в лес, все дальше и дальше от родителей. — Не бойся, — ласково отвечает он, — теперь нас никто не тронет. Потому что домой они не вернутся. Маски впиваются в кожу, становясь частью лиц, заставляя холодные сердца наполняться кровью, а кости — срастаться. Такова плата за жизнь — дикую, голодную, полную зимнего леса. Возвращение требовало жертвы, а у них ничего не осталось, кроме самих себя. Он вспоминает Алису. Вспоминает, как она смотрела в его лицо, пока с губ мальчика не сорвался последний вздох – но не помнит Антон, как Лиса сняла маску и кинула ее в центр сугроба, пока остальные звери не повторили за ней. Голод хуже смерти. Но пока Антон об этом не думает – зайчик ведет все дальше в лес, минуя чужой дом. Из окна выглядывал сонный мальчик, но никто из них не обратил на него внимания. Вдруг ветер приносит под ноги бумажку - она смятая и с остатками темной туши. Он поднимает ее и читает ряд имен: Катя, Полина, Антон, Рома и Оля. С фотографии на него смотрят детские лица, над ними горит алым цветом надпись «Пропали дети». (Он они не пропали. Они просто перестали быть теми, кого ищут.) Зайчик сминает листок и бросает обратно в сугроб. Интересно, что с ними стало? Но думать об этом он не позволяет. Его руки крепче сжимают ладошки Совы и Лисы. Пусть все дети будут счастливы. Звери уходят все глубже в лес – и больше им не больно.

Я навсегда, я вечно буду с тобою.