Я становлюсь кем хочешь, я становлюсь кем хочешь.

Нет ничего скучнее, чем быть собой! Это под силу лишь только костям в могилах.

Катя всё ещё смотрит на Антона, и он наконец понимает: это не сон. Окна в столовой с оглушительным треском разбиваются, впуская ледяные потоки воздуха. Зимняя вьюга, поднявшаяся выше сосен, свирепо стирает последние остатки фальшивого, ненастоящего лета. И вместе со стужей в сознание Антона вползают воспоминания Вот они с Ромкой, обезумев от ужаса, пытаются вытащить Катю из мясорубки, но ее бантики уже лежат в миске с фаршем. Вот Алиса протягивает ему леденцы, но Антон молча отказывается, и тогда разъярённые звери набрасываются на Олю. – Мне так холодно, Тоша…– шептала она, пока брат пытался прикрыть кровоточащую рану там, где должны быть ее ноги. Вот Антон целует Полину, а через мгновение его грудную клетку обжигает ледяной клинок ножа-бабочки. Вот ослепительная вспышка выстрела, вот последний, хриплый вздох. И… …И снова — наглый, знакомый до боли голос Смирновой. — Вспомнил наконец-то? — девочка выдыхает с странным облегчением. Она смотрит на снежный ураган за окном, а Рома с Полиной всё так же молчат, будто заворожённые. Но Петров не понимает. Он не хочет понимать, нет, нет, нет… Катя, всегда такая резкая, на этот раз неожиданно мягко кладёт ледяную ладонь ему на щёку. — Ты умираешь, Тоша, — звучит её шёпот, она заставляет его посмотреть себе в глаза. — И мы тоже уже умерли. Не держи нас здесь. И всё разом встаёт на свои места. Медленно, нехотя, реальность принимает свои истинные очертания. За окном проступает не удушливая летняя жара, а та самая заснеженная тропинка, на которой он истёк кровью. Катя погибла там же, в чёрном гараже, — и только поэтому её призрак смог пробиться сквозь завесу его отрицания и заставить вспомнить. Ромка прерывает эту тишину первым: — И… что нам теперь делать? Мы же… не вернёмся. Уже нет, — и в его голосе, всегда таком наглом, впервые слышится беспомощный страх. Полина молча поднимается. Теперь Антон видит то, что раньше старался не замечать: из-под ткани её платья зловеще торчат острые осколки костей. Она сжимает кулачки, и её тонкое тело дрожит — не от холода, а от ярости. — Это твой мир, Антон, — говорит она, и её голос звенит, как перебитое стекло. — Тебе решать, что нам делать. На Петрова устремляются три пары глаз — живых (мёртвых) глаз. И в этом взгляде — вся его ответственность. Он вспоминает Лису Алису, её безумную пляску под окнами, её намёки. Она пыталась подсказать ещё тогда, в самом начале: чтобы избавиться от боли, нужно самому надеть маску зверя. Перестать быть человеком. — Мне нужна Оля, — хмуро говорит мальчик. Катя понимающе кивает, кладет пальцы ему на виски и давит. – Ее не отпускают, – поясняет она. – Верни ее. Мы будем ждать. Там, на поляне. Антон закрывает глаза. В этот раз он погружается в сон.