Пролог вместо сна ～ Нечасные придут

      Скажу честно: с ёкаями мы иногда даже ладим. Ладили бы всегда, если бы не происки часов.       У нас с этими часами есть одна-единственная общая черта: мы не ходячие. По разным причинам (может, правда, и одинаковым — часы большую часть дня предпочитают молчать). В остальном же — земля и небо: часто, минуя кухню, я вижу мертвый, а оттого жутковатый круг циферблата, белеющий в темноте дверного проема, там, где лестница ведет на загадочный второй этаж. Оттуда веет сыростью, и даже легкий дождь оставляет на потолке серые пятна. Давно прохудившаяся крыша, увы, требовала ухода, как и заросший, уже подступающий к ветхим стенам сад. Это забытый, но правда, очень хороший дом.       Сложно даже в памяти возвращаться к жизни в деревне, просыпаясь с запахом персикового джема, груш, овсяного печенья… Я никогда не думала, что еда может пахнуть настолько сильно, но каждый раз, оставляя коридорное окошко открытым на ночь, можно быть уверенной: теплый лесной воздух, волнуя застиранные белые занавески, разбавит поздние грезы ожиданием скорого завтрака. Даже часы приветствовали нечеловеческих наших гостей одиноким радостным «Бом!», но при этом — удивительно ли — стрелки их по-прежнему стояли на месте.       Так мы и жили до первых холодов. Я в меру своих сил обустроила из кабинета под лестницей гостиную, научилась набирать воду из ручья за забором, начала вести первый дневник и почти сразу же его потеряла. Вещи здесь пропадают нечасто, но всегда — что-то связанное с письмом: перья ли, конверты, тетради или даже книги из шкафа. Любая занятная вещица, кажется, преспокойно существует лишь до тех пор, пока ее не вынуждают рассказывать истории. А рассказать здесь, поверьте, можно о многом.       Начнем с уборки? Ох, однажды я настолько сильно устала, что заснула прямо на кухне! Для меня это совершенно нормально: заснуть где-нибудь сидя. Правда, до сих пор не могу привыкнуть просыпаться за столом в кабинете. Я предпочитаю считать это заботой, но в самом ли деле хочу, чтобы мое спящее тело неизменно приносили сюда? Могу ли я отдохнуть где-нибудь еще?       Однако я не привередничаю, вовсе нет. И привыкаю ко многому быстро, как привыкла к корзинам для пикника на летней террасе. Я уже рассказывала про эти запахи, и едва ударили первые заморозки с большим сожалением решила закрывать окна на ночь.       Плохая идея. Разбудил меня в предрассветный час звук бьющегося стекла; виновник скрылся быстро, оставив в свидетелях лишь растоптанные занавески и несколько мокрых желтых листьев. Еда по-прежнему ждала меня на столике за окном — только подай руку, не надо даже выходить наружу. Как и было здесь заведено. Печенье, груши и джем…       Часы на этот раз промолчали. Осуждающе глядя с лестничной клетки,  они оставались на недосягаемой высоте второго этажа. Правда, тогда мне было не до них: я смотрела в разбитое окно, смотрела на лес. Не он дарил подарки дому — они выносились изнутри. Для кого-то, живущего за деревьями.       Тогда среди баночек и ароматных свертков, я нашла тетрадь с ломаными краями — пропавший дневник. Но нахлынувшее облегчение быстро сменилось  щемящей тревогой: записи внутри просто не могли быть моими. Хотя в округлом почерке и угадывались знакомые черты, шел он неровно, словно автор торопился или писал на ощупь в темноте. Это были вульгарно-вычурные, нереалистичные и просто нехорошие сюжеты. Вот, посудите сами! Посмотрите, с чего начиналась первая страница:       «Минута первая. Было холодно. Снег валил как в тот день, когда я потеряла ноги. Старик-каллиграф разрешил остаться у него до весны: наверное, думал, я смогу найти себя в этом месте. Черные птицы парили под его пальцами, перья разлетались по небольшой тусклой комнатке и мерно опадали на яркое. Много, много перьев. Поймать бы хотя бы одно, но какое? Ответ прост: такое, которое даст больше, чем у меня когда-то отняли».       «Минута шестнадцатая. Когда ветер дул слишком сильно и мешал мне уснуть, мать рассказывала историю про такое волшебное перо. Всегда одинаковую, очень простую и отличавшуюся от привычных сказок, ни одну из которых я уже не помню. Это перо превращало написанное в правду. Я мечтала о таком подарке, думая о помощи нечастным, но мать предупреждала: обладание силой несет с собой кошмары. Следовало остерегаться опечаток, а более всего — разночтений…».       Дальше — хуже. Дневник, сделавшийся в мгновение ока чужим, брал на себя смелость обвинять:       «Минута двадцать вторая. Зима подходила к концу. У меня до сих пор не было своего места, но было то самое перо, сжатое в перепачканной тушью руке. Старику, удивительно, удавалось прятать его очень долго. Красные птицы драли глотки: пришло их время, час красных листьев и красного солнца, встающего над скрученными деревьями. Совсем скоро проснутся нечасные и поймут, что некоторых птиц слишком опасно держать в клетках. Даже тех, у которых давно срезали крылья».       Дочитав, я тут же избавилась от дневника и завела новый. Я буду писать в него непрестанно, помнить все, жить, пока двигается рука. Писать можно о чем угодно, в конце концов, у меня еще осталось то самое перо.       Это правда очень хороший дом. Хороший дом посреди нехорошего леса. Хороший дом, забирающий плохие воспоминания. Кто живет на втором этаже и из чего он готовит свои сладости?       Изувеченная рама скрипит за моей спиной, по бумаге ходят тяжелые дождевые тучи. Свеча догорает, ее свет отзывается в темноте слипающихся глаз полусном-полуявью: цирк и купол, взрывающийся всполохами райских птиц. Цирком его называют потому, что он круглый, совсем как циферблат. Минута тридцать седьмая. Я застряла между ним и стеклом; за стеклом — лес; солнце затапливает стрелки красным. Они опускаются ко мне перьями: бери любое, самое лучшее на свой завтрак. Только подай руку, не надо даже выходить наружу.       Я ведь могу и в темноте работать. Слышать, как вращаются впустую шестеренки и рассказывают пропавшие истории:       «Минута пятьдесят девятая. Люди, живущие на краю деревни, радовались лету и очень боялись осени. Их не волновали дожди и уходящее тепло: они не хотели видеть тех, кто живет среди деревьев, но когда наступал ноябрь и облетали последние листья…».       За деревьями теми живут только другие деревья: я больше не верю в сказки про злых ёкаев. Я напишу совсем другие: пружина взведена, и когда-нибудь начнет раскручиваться, когда-нибудь красное солнце затопит черные стволы за окном. Их там много, целый лес: раскрученных, прямых, лакированных, недосягаемых, и на каждом — цифры, на каждом белое лицо, и все — неходячие. Пока что молчат, но стоит сказать слово, спустить наконец пружину, и они пойдут. Не надо даже выходить наружу. Они придут сами.       Они обязательно придут. Так и было здесь мною заведено.