Часть 1

      Ночь стояла густая, с запахом сырости и мокрого металла. Дождь только что отшумел, но асфальт ещё блестел в свете редких фонарей. Слева — заброшенные склады, справа — длинный ряд старых контейнеров, между которыми любил прятаться всякий сброд. В ухе хрипел наводчик, но Борис слушал выборочно. Вся его концентрация была на том, чтобы держать группу под контролем. Впереди метрах в десяти шла Уманова, легко и тихо, как кошка. Её шаги почти не слышались, и всё бы хорошо, если бы не одно «но»: эта девчонка слишком часто позволяла себе импровизировать. — Ума, — негромко, почти рычанием, бросил он в гарнитуру, — держишься ближе. Я сказал — ближе. — Принято, — коротко отозвалась она.       Но Боря прекрасно знал этот тон. Этот тон означал, что она сделает наоборот. Он уже не раз ловил себя на мысли: в ней будто жила смесь упорства и безрассудства. Она не боялась ничего, но именно это и раздражало его больше всего. И вот сейчас — то самое «сейчас» — он кожей чувствовал, что будет прокол.       Где-то за складами шевельнулось. Лёгкий скрежет металла — едва различимый, но Бизон заметил. Он поднял кулак, группа замерла. Ума, конечно, нет. Она успела скользнуть чуть вперёд, за выступ контейнера. — Чёрт... — выдохнул он сквозь зубы. — Уманова, назад!       Но поздно. Выстрелы резанули по тишине, как ножом. Взметнулись искры от рикошета. Олеся дёрнулась, упала на бок — и Тарасову показалось, что сердце в груди у него на миг остановилось. — Лежать! — зарычал он в эфир, одновременно бросаясь вперёд.       В воздухе пахло гарью и мокрым железом. Секунды тянулись вечностью: он, прижавшись к асфальту, протащил её под прикрытие, чувствуя липкую теплоту крови на ладони. — Держись, слышишь? — хрипло. Он вжимался в землю, но голос звучал жёстко, командно. — Я сказал — держись. — Я... нормально... — сквозь зубы выдохнула она. Глаза её блеснули упёртостью. Даже сейчас, даже с проклятой пулей в боку, она пыталась показать, что всё под контролем. — Нормально? — он почти сорвался. — Ты ослушалась приказа! Чёрт возьми, Ума, тебя могли убить!       Она прикусила губу, но промолчала. Взгляд её метнулся куда-то в сторону, будто она не хотела показывать ни боли, ни страха.       Очередь прошила воздух. Борис отреагировал мгновенно: выдернул пистолет, отстрелялся в ответ, прикрывая её спину. Он чувствовал, как каждая секунда — на грани. Он не был всесильным. Прекрасно понимал: ещё пара таких «подвигов» с её стороны, и они оба останутся лежать здесь, среди ржавого железа. Но в тот момент он не думал ни о чём, кроме как дотащить её живой.       Когда в группу пришла Уманова — всё перевернулось вверх дном. Нет, девчонкой она была не плохой, но… своеобразной. Слишком. Характер — оторви и выкинь, упрямая, словно у неё внутри вмонтирован собственный компас, и он всегда показывает «вперёд», даже если командир орёт «стой». Умела и масла в огонь подлить, и седых волос командирам добавить.       В ней буквально умещался ураган, целое стихийное бедствие. Вся группа знала: где Уманова — там и проблемы. А проблемы она умела создавать на пустом месте. И ладно бы чудила только на тренировках — с этим бы ещё смирились. Но нет: она умудрялась показывать свои таланты и в бою. Конечно, иногда её безрассудство срабатывало и вытаскивало их из дерьма. Но чаще — создавало больше головной боли.       Она будто бы пыталась доказать всему миру, чего стоит. А стоила она миру — стальных нервов Бизона. Он не раз ловил себя на мысли: любая другая девчонка на её месте давно бы вылетела с треском, но в ней, при всём этом хаосе, было что-то такое… что удерживало её в группе. Может, азарт? Может, храбрость на грани глупости? Или её умение заглянуть смерти в глаза и не отвести взгляд. Но факт оставался фактом: как только Ума оказывалась рядом — порядок превращался в хаос, а спокойствие — в бурю.       И вот даже сейчас, когда операция завершилась успешно (несмотря на ранение главного персонажа этого апокалипсиса), Уманова умудрилась устроить всем спектакль. Она ёжилась на каждого, кто пытался открыть рот. Группа возвращалась в центр измотанная, с запахом пороха и крови, и каждый мечтал о душе, о сигарете или просто о тишине.       Планировалось, что как только они переступят порог штаба, Бизон спихнёт с себя головную боль на врачей. Но не тут-то было. — В палату, — коротко бросил он, когда они зашли в медблок. — Нет, — отрезала она, дернув плечом. — Ума, — голос у него был низкий, глухой, с металлическими нотками, от которых обычно все замолкали. — Это не просьба. — А я и не прошу, — она попыталась ухмыльнуться, но вышло криво: боль в боку явно напоминала о себе. — Сказала: не лягу. Просто не буду выходить в поля, пока не заживёт.       Он медленно выдохнул, пытаясь подавить раздражение. Взгляд уставший, но цепкий. — Ты думаешь, это цирк? — спросил он, подойдя ближе. — Думаешь, у тебя есть право решать, где и как лечиться? — Думаю, что не собираюсь валяться в четырёх стенах, пока все остальные работают, — она вскинула голову. — Я справлюсь.       Он сжал челюсть. От её упрямства у него сводило виски сильнее, чем от собственных ссадин и синяков. Группа переглядывалась молча. Каждый понимал: сцена развернётся ещё не на одну минуту. Но никто не вмешивался — с Умановой лучше не спорить, а с Бизоном тем более.       Тарасов хотел уже рявкнуть, придавить её авторитетом, но замер. В её глазах, за бравадой, он увидел то, чего она скрыть не смогла: боль. Настоящую. Слабость, от которой она бежала, словно от врага. И это бесило его ещё больше. — Упрямая, чёрт тебя дери, — тихо процедил он, так, чтобы слышала только она. — Думаешь, я каждый раз буду тебя с того света вытаскивать?       Она отвела взгляд, стиснула зубы. — Я справлюсь, Борис Андреевич, — тихо, но твёрдо. И вот это «я справлюсь» звучало не как упрямство, а как вызов. Тарасову хватило трёх секунд, чтобы понять: если он сейчас даст слабину, эта девчонка уйдёт по своим делам, а потом свалится прямо на задании от банальной потери крови. И вот тогда уже хоронить придётся всей группой. — Всё, хватит, — рявкнул он, схватив её за руку чуть выше локтя. — Шоу закончилось. — Эй! — возмутилась она, пытаясь выдернуться. — Отпусти!       Но бесполезно. Бизон вцепился намертво и поволок её к медблоку. Тарасов шагал быстро, не давая ей ни секунды на протесты. Она что-то бурчала, ругалась, но он словно и не слышал. — Борис Андреевич! — выкрикнула она уже громче, когда они вошли в коридор. — Я не ребёнок, чтоб меня за руку таскали! — А ведёшь себя именно так, — отрезал он. — Ребёнок с гранатой и пулей в боку.       Она стиснула зубы, в глазах мелькнула злость. Но спорить дальше не успела: дверь медкабинета открылась, и врач, средних лет мужик с усталым лицом, поднял глаза от бумаг. — Очередных полутрупов принесли? — вздохнул он, увидев их. — Её, — коротко бросил Тарасов, буквально втолкнув Уманову внутрь. — Да я сама могу! — вспыхнула она, обернувшись. — Чего ты меня, как мешок… — Сядь, — его голос прозвучал так, что даже врач обернулся.       Ума фыркнула, но села на кушетку, демонстративно откинувшись назад. — Осмотрите её, — сказал Борис врачу. — А ты кто, начальник штаба? — приподнял бровь медик. — Я тот, кто потом с ней в поле выходит, — отрезал Тарасов. — Так что заштопайте её, как дырявый носок, и побыстрее.       Уманова скосила на него взгляд — смесь обиды и возмущения. Но промолчала. Лишь сжала пальцы в кулак, чтобы не показать, как больно ей сейчас. Борис стоял рядом, руки на груди, взгляд тяжёлый. Он никуда не уходил — и это раздражало её не меньше, чем сама боль. — Тебе не обязательно тут стоять, — процедила она сквозь зубы. — Обязательно, — спокойно парировал он. — Чтоб не сбежала.       Врач только усмехнулся и покачал головой: мол, вот уж парочка. Док, бормоча себе под нос, разрезал окровавленную ткань. Олеся прикусила губу и попыталась сделать вид, что ей всё равно. Не получилось: от прикосновения антисептика она вздрогнула так, будто её ударило током. — А-а-ай! — сорвалось непроизвольно. — Терпи, — буркнул врач, не поднимая глаз. — Это ещё цветочки. — Цветочки? — скривилась Ума. — Если это цветочки, то что тогда ягодки? — Гроб с бантом, — не моргнув, парировал он.       Боря стоял рядом, скрестив руки на груди, и молчал. Лицо у него было каменное, но глаза — пристальные, внимательные. Он смотрел на её побледневшее лицо и молился, чтобы эта упрямая девчонка хотя бы раз в жизни поняла, что её геройство никому не нужно. — Больно? — вдруг спросил он тихо.       Она вскинула на него глаза — злые, колкие. — Нет, я кайфую! — отрезала, а потом невольно зашипела, когда игла коснулась кожи. — Сиди ровно, — врач нахмурился. — Дёрнешься — я тебя не зашивать буду, а латать, как дырявый сапог. — Ну и латайте, — выдохнула она, но в голосе слышалось больше слабости, чем иронии.       Боря не выдержал: шагнул ближе и положил тяжёлую ладонь ей на плечо, прижимая к кушетке. — Сидеть, — приказал он. — Я не собака, — огрызнулась она, пытаясь дёрнуться, но он только сильнее сжал её плечо. — Тогда веди себя как человек, — холодно ответил он.       Несколько секунд они сверлили друг друга взглядами. Ума видела в его глазах не только злость — там была тревога. Настоящая, та, что пряталась под маской железного спокойствия. И именно это заставило её замолчать.       Врач работал быстро, но не щадя. Шов за швом ложился на израненную кожу, и каждый укол отзывался огнём. — Ещё немного, — пробормотал он. — Честно говоря, девочка, если бы тебя не притащили сейчас, завтра бы мы уже под погоны флаг искали.       Олеся замерла. Даже дыхание сбилось. — Чего? — прошептала. — А того, — врач пожал плечами. — Кровотечение внутреннее началось. Чуть позже — и привет. — Слышала? — тихо, но жёстко сказал Тарасов, склонившись к её уху. — В следующий раз не только себе яму выкопаешь, но и тем, кто рядом.       Она отвела взгляд, губы дрогнули. Хотела что-то сказать, но язык словно прилип к нёбу. Врач, будто не замечая их перепалки, продолжал работать. — Вот так… ещё пару стежков. Не дёргайся, красавица. — Красавица? — фыркнула Ума, пытаясь хоть как-то спрятать стыд и страх под привычной маской иронии. — А до свадьбы зашьёте? — Я и после свадьбы зашью, если надо, — отозвался врач.       Тарасов только закатил глаза. — Ещё один такой номер — и я лично тебя пристрелю, — процедил он. — Чтобы снова тащить к врачу? — хмыкнула она.       Он сжал челюсть, но уголок его губ всё же дрогнул. Когда всё закончилось, врач устало вытер руки и сказал: — Всё. Жить будет. Но пару дней — ни шагу без наблюдения. — Ясно, — кивнул Тарасов. — Я здесь не останусь, — тут же выдала она.       Он посмотрел на неё так, что она осеклась. — Сядешь здесь, пока я не скажу иначе.       Она тяжело вздохнула, пробормотала что-то себе под нос, но спорить не стала. И всё же, пока врач убирал инструменты, она рискнула бросить на Борю быстрый взгляд. Там было всё: и стеснение, и злость, и что-то ещё, что она сама не хотела признавать. А он смотрел на неё, и в голове звучала только одна мысль: ещё чуть-чуть — и я бы тебя потерял.       Врач видел многое. Смертельные ранения, тяжёлых пациентов, даже со смертью играл в шахматы — и, к сожалению, иногда проигрывал. Через его руки проходили все: командиры и подчинённые, девушки и мужчины, сержанты и капралы. Уж профессию выбрал — дай Бог каждому.       Он видел и слёзы у койки, и молитвы, и просьбы, и мольбу. Видел, как самые здоровые мужики рыдали, когда понимали, что конец близок. Видел, как тихие девчонки превращались в настоящих бойцов, цепляясь за жизнь зубами и ногтями. Да и самого Тарасова он не раз лично зашивал, пытаясь выдернуть того из лап смерти, когда казалось, что всё кончено. А сейчас вот — дошла очередь и до молодого поколения.       Он слушал их перепалку краем уха и едва сдерживал усмешку. Для стороннего наблюдателя это выглядело как очередное «не соблюдение субординации». Но опыт подсказывал: дело тут далеко не в служебных тонкостях. Слишком много эмоций. Слишком горячо, слишком остро. Здесь скрывались чувства, которые два упрямых осла пока не хотели — или не умели — озвучивать. Но врач был не вчерашний: он видел, как Тарасов сжимал ей плечо, не давая дёрнуться, и как Уманова, несмотря на злость, всё же слушалась. Видел, как она прятала глаза, когда он шутил, и как он смотрел на неё, когда думал, что никто не заметит.       Да, они будут спорить, ломать копья, ссориться и строить из себя независимых. Но правда была очевидна: это не просто командир и подчинённая. Совсем не просто. И пусть они сами пока в этом не признаются, он-то уже мысленно примерял парадку на их свадьбу.       Врач устало снял перчатки, бросив их в урну, и, проходя мимо, хлопнул Тарасова по плечу: — Жить будет. Но ты за ней смотри, командир. Упрямая она. — Знаю, — буркнул Боря.       Олеся тем временем села на кушетке, поправила форму и посмотрела на него с вызовом. — Ну что, доволен? Целая. Можешь гордиться, герой-спаситель. — Гордиться? — он сжал челюсть. — Да если бы я тебя не затащил сюда, завтра бы мы тебя уже в гробу тащили.       Она нахмурилась, но упрямо вскинула подбородок. — Не дождёшься. — Встала. — Его голос прозвучал глухо, без права на возражение. — Зачем? — Домой. — Он пристально посмотрел ей в глаза. — И чтобы без фокусов. — Борис Андреевич, — протянула она, кривя губы, — я ж не фарфоровая кукла. Дойду сама, спасибо. — Дойдёшь, — кивнул он. — Но не туда, куда хочешь, а туда, куда сказал я.       Тарасов щёлкнул пальцем, словно отгонял назойливую муху. — Ты на себя посмотри, генерал диванных войск, — буркнула Олеся, с трудом сползая с кушетки. Рана, хоть и зашитая, отзывалась тупой болью при каждом движении. — Я хоть реально кровь пролила, а ты — только воздух сотрясаешь. — О, начинается, — Боря закатил глаза. — Ещё немного, и ты скажешь, что сама себе шов наложила. — Ну не ты же, — фыркнула она, вздёргивая подбородок. — А доктор молодец. Если доживу до свадьбы — приглашу его.       Тарасов поперхнулся: — Слышь, чертёнок, ты только что в гробу чуть не оказалась, а уже невестой себя примеряешь? — А что? — она нарочно хмыкнула. — Вдруг ты женихом окажешься.       Врач, который уже убирал инструменты, тихо кашлянул в кулак, скрывая улыбку. — Я, между прочим, в курсе, что пациенту нужен покой, — вмешался он, не поднимая глаз. — А не словесные бои. — Док, — вздохнул Тарасов, — вы не понимаете. Она без этого жить не может. Как только заткнётся — всё, конец света, звёзды погаснут. — Это я без разговоров жить не могу? — возмутилась Олеся. — А кто меня силком сюда тащил, орал на пол-блока, будто я сбежала из санатория для буйных? — Ты бы уже спала вечным сном, если б я не притащил! — рявкнул Боря, но в голосе его впервые за вечер прорезалась тень настоящего страха.       Она замолчала на секунду. Губы дрогнули — то ли хотела ответить, то ли просто не знала, что сказать. И только потом выдала с вызовом: — Ну спасибо, спаситель. Запишу тебя в список героев. Между Бэтменом и котом Матроскиным.       Врач не выдержал и прыснул, прикрываясь ладонью. — Ну вы даёте, товарищи… Хоть стенгазету про вас выпускай.       Тарасов махнул рукой, будто сдавался. — Ладно, хватит балагана. Вали домой. И чтоб хоть раз за эти сутки я увидел тебя в постели, а не в очередной заднице приключений. — Ты сам-то спать будешь, командир? — с усмешкой спросила Олеся. — Или опять пойдёшь героически спасать чужих дур, пока свои уже в гробу лежат?       На секунду в воздухе повисла тишина. Тарасов метнул в неё взглядом нож, но не ответил. Просто развернулся и шагнул к двери: — Пошли.       Олеся криво ухмыльнулась и буркнула под нос: — Вот так всегда. Сначала зашивает, потом закапывает…       Она шумно выдохнула, демонстративно соскользнула с кушетки и едва заметно поморщилась от боли. И всё равно шагнула к двери так, словно ранение — это ерунда, просто царапина. — Упрямая, мать твою, — пробормотал Боря себе под нос, но двинулся следом.       Врач, провожая их взглядом, вздохнул и покачал головой: — Эх, жених и невеста… Доживёте вы до свадьбы — я вам сам марш Мендельсона сыграю.       Коридоры центра были пусты, эхо шагов отдавалось в стенах. Группа давно разъехалась по домам — кто-то в бар, кто-то к семьям. Тишина после бурной ночи казалась гулкой. — Ты меня до дверей провожать собираешься? — с сарказмом бросила Ума, оглянувшись. — До дверей квартиры, — спокойно ответил он. — О, то есть будешь ночным конвоем? — в её голосе мелькнула усмешка, но в глазах — лёгкое смущение. — Буду, — подтвердил он, и в его интонации не было ни капли шутки.       Она прикусила губу, но спорить не стала. Только плечами дёрнула, будто сбрасывая с себя его заботу, и зашагала дальше. Борис смотрел ей в спину и понимал: он снова вляпался. Хотел скинуть головную боль на врачей, а получил проблему, которая теперь будет с ним до конца ночи. — Ну всё, герой, — подходя к двери комнаты отдыха буркнула Олеся, поправляя бинт и морщась от боли. — Сейчас переоденусь, и можешь меня этапировать домой. Как щенков в деревне возят, знаешь? В мешке, чтоб не дёргалась.       Тарасов медленно перевёл на неё взгляд и так закатил глаза, что, казалось, у него мышцы вот-вот сведёт. — Господи, Уманова… — выдохнул он. — Чего? — она невинно развела руками. — Я ж заботливо намекнула, что сама не дойду. Ну а ты как честный офицер обязан своего бойца довести в целости и сохранности.       Он открыл было рот, но тут же закрыл. Вместо ответа рванул со стола папку с бумагами. — И что это? — прищурилась она, наклоняясь к нему. — Документы, — отрезал Боря. — Если я не сдам отчёт, завтра Батя с меня шкуру снимет и барабан на ней натянет. Олеся прыснула: — Да ну, ты серьёзно пишешь бумажки? Ух ты… А я думала, твоя главная работа — это морды бить. — Вот как раз поэтому ты и не командир, — пробурчал он, склонившись к тексту. — Думаешь, война сама себя опишет? — Ага, — хмыкнула она, прижимая ладонь к зашитому боку. — И я думала, что раны сами себя зашивают. Но, видимо, нет.       Он скосил на неё взгляд. Взгляд был усталым, злым, но в нём сквозила тень облегчения — она живая, шутит, язвит. Значит, жить будет. — Слушай, — сказала она после короткой паузы, — а давай я тебе помогу? — Чем? — поднял он бровь. — Своими гениальными шутками? — Ну да, — невозмутимо кивнула она. — Отчёт же не обязательно должен быть скучным. Можно добавить пару приколов. Типа: “в ходе операции младший лейтенант Уманова получила сквозное ранение, но осталась при своём фирменном чувстве юмора. Угроза для противника не устранена”.       Тарасов уронил ручку и уткнулся лбом в ладонь. — Господи, убей меня сразу. — Так это враг попробовал, — весело подхватила она. — Но промахнулся.       Боря медленно вдохнул и выдохнул, сдерживая желание зашить ей рот вместо раны. — Всё, марш переодеваться, пока я тебя не задушил, — буркнул он. — Слушаюсь, командир, — съязвила она, но, повернувшись к выходу, пробормотала: — В мешок меня не забудь посадить. Он, не поднимая глаз от отчёта, бросил: — Сама туда залезешь, если ещё раз пикнешь.       Кабинет Бати был душным, прокуренным, как всегда. На столе — стопка бумаг, рядом пепельница, где тлела полузабытая сигарета. Тарасов сидел напротив, согнувшись над отчётом и с усилием выводил аккуратные буквы. В отличие от Умановой, которой подавай шутки, бумаги требовали предельной серьёзности: каждое слово завтра будет разбирать командование. — Чёртова бюрократия, — пробормотал Боря, ставя точку.       Он откинулся на спинку стула, провёл ладонью по лицу и машинально посмотрел на часы. Почти полночь. Мысль мелькнула сама: Наверное, Уманова уже драпнула домой. Ну и слава Богу.       Боря даже вздохнул с облегчением — и вправду, меньше проблем на его голову. Папку с отчётом захлопнул, сдал дежурному офицеру и, наконец, позволил себе немного расслабиться. Осталось самое простое — переодеться и самому свалить домой.       Коридоры центра в это время были полупустые, гулкие. Слышались только шаги дежурных да шелест кондиционеров. Боря шёл медленно, думая лишь о том, как рухнет на диван и выспится. Он толкнул дверь комнаты отдыха, привычно не ожидая никого застать внутри. И замер.       Возле своего шкафчика, ссутулившись и кряхтя, пыталась застегнуть бюстгальтер Уманова. На миг казалось, будто время споткнулось: белая кожа, тёмные волосы, тонкая спина, напряжённые пальцы на крючках лифчика… Она услышала скрип двери, дёрнулась и обернулась. В глазах мелькнуло сначала испуг, потом возмущение, и только в конце — привычная наглость. — О, командир, — протянула она, даже не пытаясь прикрыться. — А я думала, вы уже домой укатили.       Тарасов стоял столбом, держа руку на дверной ручке, как будто от этого зависело его спасение. — Я… — он кашлянул, — думал, ты ушла. — А я думала, что ты не умеешь думать, — мгновенно парировала она, но уголки губ дрогнули.       Тишина повисла на пару секунд. Потом она, совершенно спокойно, повернулась обратно к шкафчику и добавила: — Ну раз уж застукал… Помоги, что ли. Боря моргнул. — Чего? — Помочь, говорю, — повторила она. — Лифчик не застёгивается. Раненая я, если ты забыл. Или будешь стоять и пялиться до утра?       Он выдохнул сквозь зубы, но шагнул ближе. Боря подошёл, будто на расстрел. Лицо каменное, шаги тяжёлые. Уманова стояла спиной, плечи напряжены, пальцы возились с застёжкой так, словно там был замок от сейфа. — Ты серьёзно, — буркнул он, остановившись у неё за плечом. — Я думал, ты шутки шутишь. — А я шутить не умею, — фыркнула она. — Ну, давай уже.       Он на секунду закрыл глаза, вдыхая через нос, будто собираясь с силами. Ну и влип, Тарасов. Влип, как салага в первый день.       Пальцы легли на тонкую ткань. Движения грубые, неловкие, он будто боялся коснуться её кожи. — Чёрт… — пробормотал он, пытаясь попасть в замок. — Нельзя было купить нормальное бельё? — Ага, — язвительно отозвалась она. — На резинке, как трусы у дедушки. Хочешь — подаришь мне.       Боря зарычал что-то нечленораздельное, но застёжку всё-таки закрыл. Щёлкнуло, и он отдёрнул руки, будто обжёгся. — Всё, — выдохнул он. — Готово.       Она обернулась наполовину, улыбнувшись краешком губ. — Спасибо, командир. Видишь, без тебя никуда. — Ты меня изведёшь, — процедил он и отвернулся к шкафчику, чтобы дать ей шанс натянуть футболку.       Но та, конечно, не упустила момента: — Подожди, не уходи. Я ещё со штанами не справлюсь.       Он резко замер, обернулся и уставился на неё так, будто хотел прожечь взглядом дыру. — Уманова… — Ну что? — совершенно невинным тоном. — До молнии не тянусь.       Тарасов шумно втянул воздух. — Господи… — выдохнул он, но подошёл.       Встал за её спиной, обхватил руками талию, пальцы возились с тугой молнией на брюках. Ткань не поддавалась, он чертыхался: — Кто вообще шьёт такие штаны? Нельзя было носить на резинке, как нормальные люди? — Так я ж девушка, — тихо рассмеялась она, едва заметно поёживаясь от его близости. — Нам положено страдать ради красоты.       Молния наконец поддалась. Он застегнул, но руки ещё мгновение оставались на её талии. Слишком близко. Слишком. В этот момент он ощутил, как накрывает. Неожиданно, тяжело, горячей волной. А Олеся, будто ничего не заметив, выдохнула: — Вот видишь, командир, без тебя я бы тут голая осталась.       И только тогда он резко отпрянул, словно проснулся. Ну вот. Отлично, Боря. Молодец. Герой-спаситель. Командир, мать твою. Что дальше — штаны ей снимать и памперс менять?       Он отступил на шаг, руки всё ещё будто горели от её кожи. Тарасов сжал кулаки, стараясь перевести дыхание. Чёртова Уманова. Сначала пулю ловит, теперь мозг мне сверлит. Да что ж это за наказание?       А она стояла напротив, довольная, с тем самым наглым прищуром, будто поймала его на месте преступления. В уголках губ — ухмылка. — Чего уставился? — спросила она, как ни в чём не бывало. — Я ж не голая. — Лучше бы была, — вырвалось у него, и он тут же зло сжал зубы. Олеся приподняла брови. — Что-что? — Я сказал… — Боря сжал папку с документами, будто она могла его спасти. — Сказал, что лучше бы ты была дома. В кровати. И молчала. — А-а, — протянула она, явно смакуя его оговорку. — Ну, с кроватью — это ты правильно подметил.       Он отвернулся, чертыхнулся про себя, но легче не стало. Вот же зараза. Даже после ранения язвит, будто ничего не случилось. Нормальный человек бы лежал пластом, а эта — как ни в чём не бывало. Да ещё и лезет под кожу. Мне мало того, что из-за неё седым стану, так ещё и… Мысль он обрубил на полуслове. Не хватало ещё честно признаться самому себе, что его накрывает.       Олеся между тем ловко натянула джемпер, пригладила волосы и вдруг шагнула к нему ближе. Так близко, что он почувствовал её дыхание. — Ну что, командир, — сказала она тихо, но с привычной иронией в голосе, — готов меня домой «этапировать»?       Боря закрыл глаза и досчитал до трёх. Выдохни, Тарасов. Соберись. Это твой боец. Проблема на ногах. Стихийное бедствие с хвостиком. Всё, что угодно — только не… Он открыл глаза и ровным тоном сказал: — Пошли. Пока ты мне весь мозг окончательно не вынесла.       Она хмыкнула, но послушно пошла рядом, показательно чуть прихрамывая. Коридор тянулся длинным бетонным кишком, лампы гудели под потолком, отбрасывая блеклый свет на серый пол. За окнами — чёрный квадрат ночи, редкие огоньки на улице. Всё стихло. В центре в это время суток царила та особая тишина, которая давит сильнее, чем шум боевых выездов.       Боря шёл рядом, широким шагом, уверенно, как будто и не было долгих часов в операционной и отчётов у Бати на столе. Уманова — медленно, кривясь, и явно делала из своего ранения трагедию века. — Уманова, — рыкнул он, когда заметил, как она снова оперлась рукой о стену, изображая хромую. — У тебя бок пробит, а не нога. — Ага, — простонала она, — скажи это моему организму. — Ты специально, да? — он сжал челюсть. — Чтобы я тебя на руках донёс?       Она метнула на него взгляд, хитрый, с усмешкой: — А что, донесёшь?       Боря зашипел сквозь зубы. — Я тебя утоплю быстрее. — Эй, — протянула она, придерживая бинт на боку, — ну зачем так жестоко. Я же твой боевой товарищ. — Ты моя головная боль, — буркнул он, оглядываясь, не идёт ли кто навстречу. Ещё не хватало, чтобы кто-то застал их в этой идиотской сценке.       Она, конечно же, не унималась: — Головная боль лечится. Таблеткой, например. — В твоём случае — пулей, — отрезал он.       Она прыснула со смеху, и тут же скривилась от боли. — Ай! Чёрт… Не смеши меня, командир, а то швы разойдутся. — Так ты сама ржёшь, как ненормальная! — не выдержал он.       Олеся замедлила шаг, глядя на него с прищуром: — Ага. Значит, всё-таки можешь меня рассмешить. А то ходишь вечный каменный.       Он глубоко вздохнул. Господи, дай мне сил. Хотя бы до её койки довести. Хотя бы не придушить по дороге. А она всё равно улыбалась, несмотря на боль. Несмотря на то, что только что могла остаться в этом коридоре навсегда. И он поймал себя на том, что именно это — больше всего его бесит.