Часть 2

      Ночь сгущалась, и воздух после дождя вонзал в лёгкие холодом; лампы улиц растягивали по мокрому асфальту длинные желтоватые полосы. У ворот КТЦ стояла машина Тарасова — тяжёлая, железная, с гулким мотором, который он всегда успокаивал лёгким нажатием на руль. Салон пахнул кожей, бензином и табаком — теми немногими вещами, что оставались у него от ночных дежурств.       Он припарковал так, чтобы не мешать, но и в то же время так, чтобы можно было уехать без лишних манёвров. Олеся опиралась на него, делая вид, что хромает на все сто. Он помог ей сесть на заднее сиденье — аккуратно, будто она стеклянная — и вдруг вспомнил, как тащил её в медблок, и как врач говорил те слова: «Если бы не притащили — завтра бы уже в гробу…» — Садись аккуратно, — буркнул он, потому что это был его способ сказать «береги себя», не произнося вслух. — Ну да, — протянула она, ухмыляясь, и в её голосе все ещё было чуть-чуть издёвки. — Я же не первый сорт мяса, чтобы меня кидали через багажник.       Он затянул ремень безопасности над её плечом, слишком медленно, будто каждая пуговица, каждая строчка шва была напоминанием о том, насколько она уязвима. — Ты хоть серьёзно осознаёшь, что могла… — он не договорил. — Могла что? — она перебила, с хрипкой насмешкой, — шутки кончились? Мне не интересно слушать мораль. Я же дала тебе повод потом хвастаться, да?       Её сарказм был привычным бронежилетом. Боря почувствовал, как внутри него всё сжалось: боль, злость и, страннее всего, облегчение, что она рядом. Он запустил двигатель, и машина заревела, словно готовая унести их в другое измерение, где нет ранений и отчётов, только дорога да свет фар.       Дорога была почти пуста — редкие машины, одинокие фонари. Боря ехал спокойно, но не расслаблялся: следил за каждым рывком её дыхания, за тем, как сжимается повязка при каждом повороте. Иногда взгляд скользил на неё в зеркало заднего вида — тёмные волосы, слипшиеся прядью на лбу, бледное лицо, губы сжимались в то самое «сделаю вид, что всё под контролем». — Ты очень симпатично притворяешься, — вдруг сказал он, едва слышно.       Она фыркнула, но вместо острой реплики ответила тише, почти честно: — А ты — как всегда — бедный такой, серьёзный.       Слова повисли; в салоне на секунду стало странно тёпло. Боря чувствовал, как каждый поворот руля — это маленький шаг к тому, чтобы признать себе, что он больше, чем «каменный командир». Что она — больше, чем «головная боль». Музыку он не включил, потому что тишина говорила лучше любой песни. В ней слышались её тихие вздохи. Поначалу он их списывал на боль, но затем понял: её дыхание менялось и тогда, когда она пыталась смешить себя шуткой, и тогда, когда тихо думала о том, что могло бы быть, если б он не пришёл вовремя. — Смотри, — сказала она вдруг, наклонив голову, — если бы я тебя послушала раньше, то сейчас возьми — может, и не познакомились бы так близко. — Мы и так знакомы, — ответил он сухо, не поворачивая головы. — Знакомы — да. Но не настолько, — прошептала она, и уголок её рта дрогнул. На мгновение сквозь маску ехидства выглянуло что-то хрупкое.       Он сжал руль сильнее. Не начинать, не смешивать работу с личным… — думал он, но мысли рвались, как разорванная сеть. Он видел перед собой всю ту же Уманову, которая приходила и переворачивала всё наизнанку, и понимал, что «почему» не имеет значения. Важнее было то, что теперь он должен был её доставить домой живой. — Доедем без приключений, — сказал он наконец. — И сразу домой в койку. Ни шага дальше. — Как будто у меня есть выбор, — пробурчала она, и в её голосе слышалась усталость. — Я ведь не маленькая.       Он поймал себя на том, что улыбнулся — коротко и почти про себя. Улыбка была наказом — не показывать мягкость. Но уже было поздно: в зеркале её глаза выглядели необычно мягкими. Когда они подъехали к её дому — старому пятиэтажному блоку с облупившейся плиткой и шумной лестницей во дворе — Боря остановил машину, заглушил двигатель. Ночь вокруг казалась ещё тише, чем раньше; только где-то вдали тянулся лай. — Дальше сама? — спросил он, хотя знал ответ. — У меня ноги-сопли, — она притворно вздохнула, но уже на лице мелькнула улыбка, — тащи, как щенка.       Он открыл дверь, подал ей руку — не строго, а осторожно. Она подкосилась, и он поймал её под локоть, подвёл ближе, чтобы не было резкого рывка на шве. По тротуару они шли медленно; она иногда делала вид, что хромает, иногда — сдержанно насмехалась. Проходя мимо соседской лавочки, он слышал знакомое шуршание — в подъезд светило одно тусклое окно, и в нём мерцала занавеска.       На лестнице она пыталась взбодриться, делая вид, что всё в порядке, но однажды сильно вздрогнула от резкой боли — и он в тот же момент прижал её к себе. В его руке было тепло, и она на долю секунды расслабилась, как ребёнок. — Ты спокойнее на цепи, — проворчал он, и это было ближе к ласке, чем к упрёку. — Может, потому что со мной рядом — рысь? — сказала она тихо, и вдруг рассмеялась, откашлявшись от смеха и боли одновременно.       В квартире он помог ей снять ботинки, аккуратно, как если бы держал посуду, и под звуки ветра в щели лестничной площадки поднял одежду, чтобы заглянуть на шов. Руки у него были твердые, уверенные; даже в этом — в простом прикосновении — была опека. — Всё чисто, — сказал он, — не кровит. Но если что — к врачу по первому сигналу. — А если сигнал — это твоя драка с любым, кто надумает пристать? — спросила она, смотря ему в глаза. — Если что — я приеду первым, — ответил он сухо, но в голосе дрогнуло что-то как сталь. — И не шути, — добавил он мягче.       Она кивнула, и на её лице было уже не лукавство, а усталое признание. Они стояли у неё в коридоре — пространство маленькое, пахнувшее супом и нафталином, с развешенным постиранным бельём и старым абажуром. — Ложись, — приказал он, хотя в его голосе не было надменности. — Я тебя уложу. — Ты хоть знаешь, как укладывать? — прошипела она, пытаясь вернуть привычный тон. — Умею. Я тебя уже складывал когда-то. Только тогда ты двигалась меньше, — произнёс он, и в конце добавил, едва слышно: — Двигаться меньше — полезно.       Она бросила на него взгляд, который был одновременно упрямым и благодарным. Он помог ей дойти до спальни, усадил на кровать, аккуратно оттянул одеяло. В комнате пахло домом — старый шкаф, чайник, книга на тумбочке. Она прижалась к подушке, закрыла глаза на миг. — Я остаюсь? — спросил он, не дожидаясь ответа. — Нет, — пробормотала она, но так, чтобы он услышал: — Не на ночь. Днём — может быть.       Он вздохнул и присел на край кровати. Рука его, едва каснувшись её тёплого лба, дрогнула. — Спи, — сказал он коротко. — Спокойной ночи, командир, — прошептала она, и в её голосе было что-то почти человеческое.       Он встал, проверил ещё раз перевязку, поправил одеяло, и прежде чем уйти, на секунду задержался в дверях. Губы его дрогнули в неуловимой улыбке, но наружу он выдал лишь привычный каменный вид. — Не шалить, — сказал он, и в этом простом «не шалить» была вся его забота.       Она закрыла глаза и, на полусне, прошептала: — Я постараюсь.       Он вышел в ночной двор, сел в машину и, прежде чем уехать, в зеркале ещё раз глянул в её окно — там было слабое оранжевое пятно света, и в нём она казалась такой маленькой и живой, что у Бориса в груди сжалось. Он поехал, и мотор тянул их в ночь: его к собственным обязанностям, её — к больнице с зашитым боком и неутолимым желанием снова быть «в поле». Но в этой поездке, в этих минутных близких прикосновениях, что-то между ними сместилось. Немного. Так, чтобы ни один из них пока не признался, но чтобы оба почувствовали: линию проведено; дальше — уже не просто командирование и упрямство, а что-то, что может выжить даже после пули.       Где заканчивается командирская любовь к своему бойцу, а где уже начинают зарождаться чувства? Вопрос, на который даже у самого опытного офицера нет ответа. Когда вас сделали командой, ты несёшь ответственность за всех — от старшего до младшего, даже если среди этих «всех» есть вечный ураган проблем и водопад приключений.       Ты учишься просчитывать риски не только в бою, но и за его пределами: думаешь, чтобы боец не устал, стараешься перетянуть груз (и физический, и моральный, и ответственности в том числе) на себя. Сидишь рядом, отпаиваешь чаем после многочасовой засады на морозе, укрываешь одеялом, когда твой бедоносец сопит на диване от усталости. И вроде бы это нормально — забота командира о подчинённом. Но где тот рубеж, после которого эта забота превращается во что-то большее? Когда ты заводишь раненого бойца домой и укладываешь спать, как ребёнка? Или когда гарчишь, не из-за злости, а из-за своей специфической заботы, потому что иначе не умеешь?       Всё вроде просто: это долг, обязанность, устав, дисциплина. Но иногда в этой чёткой системе координат проскальзывает что-то лишнее. Один взгляд, задержавшийся на секунду дольше. Одно прикосновение, которое уже нельзя оправдать исключительно необходимостью. Одна улыбка, которую ты ловишь в самый неподходящий момент и… понимаешь, что она начинает значить для тебя слишком много. И тогда ты сидишь и думаешь: а не перегнул ли ты сам с этой «командирской любовью»? Может, всё давно вышло за рамки, а ты упрямо делаешь вид, что ничего не происходит?       А потом глядишь на этого упрямого бойца, который тащит на себе беды, словно коллекционирует их, и понимаешь: да к чёрту все эти вопросы. Потому что плевать, как это назвать — командирской заботой или чем-то большим. Главное, чтобы этот ураган, твой личный бедоносец, был жив.       Сигарета в зубах вспыхнула, ночь обволокла улицу. Город спал. А Борис ехал по пустым проспектам, и в голове у него крутился только один вопрос: на кой чёрт он вообще так с ней носится? Мало того что боец из неё пока… скажем честно, на любителя. Упрямая, язвительная, характер — оторви и выбрось. Вечно лезет куда не просят, ещё и спорит на каждом шагу. Вся группа знает: где Уманова — там и проблемы. И ладно бы эти проблемы заканчивались на тренировочном полигоне. Нет. Эта девчонка умудряется устраивать фейерверки прямо в бою.       И вот результат — дыра в боку. И это ещё повезло, что не в голове. Борис скрипнул зубами, переключая передачу. Он ведь прекрасно помнил, как в медблоке врач на неё рявкал. Если бы не приволок сейчас — завтра бы реально гроб заказывали. А она… стояла, скривившись, и ещё умудрялась огрызаться, как будто её не зашивали, а нотации читали.       И вот скажи после этого: где заканчивается командирская любовь к своему бойцу, а где начинаются совсем другие чувства? Когда ты тащишь бедоносца на себе и при этом не можешь просто отмахнуться, списав всё на «служебное»? Тарасов выдохнул, вдавил педаль чуть сильнее. Машина плавно скользнула по асфальту.       Его раздражало всё — её язвительные шуточки, её привычка спорить, даже её упрямое «сама справлюсь». Но раздражало как-то странно, не по-деловому. Словно каждый её выпад он ловил слишком близко к сердцу. А самое дурацкое — что сейчас, когда он закурил вторую подряд и ехал домой, перед глазами стояла не операция, не отчёт, не разнос от Бати, который ему предстоит завтра. Нет. Перед глазами — Олеся, сидящая в раздевалке, скрючившись, с этим чёртовым бюстгальтером в руках. Щёки красные, губы прикушены. И как он — идиот — застёгивал ей лифчик и штаны, чертыхаясь, будто на фронте замок заело. Борис зло ударил ладонью по рулю. — С ума сойти можно… — пробормотал он, выпуская в окно густой дым.       А город всё так же спал, и только его собственные мысли гудели громче мотора. Фары выхватили из темноты знакомый двор. Борис сбросил скорость, аккуратно припарковал машину у подъезда. Двигатель стих, но тишина не принесла облегчения. Напротив — только громче зазвенело в ушах.       Он снял руку с руля, но пальцы всё ещё дрожали. Перед глазами стояла Уманова. Сначала — та, на операции. Лицо побледневшее, губы сжатые в упрямую линию, а глаза всё равно горят: «сама справлюсь!» — будто пуля в бок была не аргумент. Он снова почувствовал, как её вес ложился ему на плечо, как сквозь бронежилет пробивалась её теплая, липкая от крови ладонь. В тот момент он выругался так, что даже террористы, наверное, обернулись бы.       Моргнул — картинка сменилась. Медблок. Она, зажатая на кушетке, с прикушенной губой, пока врач иглой вёл шов. А ведь это не просто больно — это адская боль. Но вместо того, чтобы молчать или стонать, эта чертовка ещё умудрялась с ним спорить. «Да я и сама бы справилась!» — прошипела тогда. И тут же скривилась от нового укола. Сама, ага. В гробу, может, и справилась бы.       Борис закурил, но даже дым не перебил следующую картинку. Комната отдыха. Её спина. Лопатки под тонкой кожей, упрямо сведённые, когда она пыталась дотянуться до застёжки лифчика. Его собственные пальцы на этой чёртовой застёжке, которая упрямо не хотела поддаваться. Её шевелящиеся плечи, лёгкий запах шампуня и женского дезодоранта, слишком явный в тесном пространстве. А потом — он сам, обхвативший её талию, чтобы застегнуть эти идиотские штаны. Чертыхался на молнию, а сердце колотилось так, будто он под прицелом. Тарасов рвано выдохнул, ударил по рулю кулаком. — Чёртова Уманова…       Он снова посмотрел на вход в подъезд. Тёмные окна, привычная тишина спального района. Дом, где он жил, но никогда не чувствовал себя «дома». Там его ждала только пустота, бутылка на полке и пара рубашек на спинке стула.А в голове всё равно она. То обескровленная, то язвительная, то с красными от смущения щеками.       Борис потёр лицо ладонью и тихо усмехнулся, хотя в этой усмешке не было ни капли радости. — Вот где заканчивается командирская любовь, а где начинается хрен знает что… — пробормотал он в тишину.       Сигарета догорела, обожгла пальцы. Тарасов выкинул окурок в лужу, посмотрел на своё отражение в стекле. Усталое лицо, прищуренные глаза. Боец, командир, «Бизон». Непробиваемый. Только вот внутри пробило так, что хуже пули. Он взял сумку с заднего сиденья и вылез из машины. В подъезд он шёл медленно, будто ноги налились свинцом.       Квартира встретила его привычным холодом. Не физическим — стены держали тепло, но пустота била сильнее любого сквозняка. Тарасов привычным движением щёлкнул выключателем в коридоре. Тусклая лампа залила светом серые стены и старую обувницу, на которой скопилась пыль. Он прошёл на кухню, не разуваясь, и поставил чайник — скорее по привычке, чем из реальной жажды. Открыл холодильник, постоял перед ним минуту, потом закрыл: жрать не хотелось.       Скинул куртку на стул, сел за стол. В комнате было так тихо, что он слышал собственное дыхание и тиканье часов. И снова — перед глазами Уманова. Сначала её лицо, бледное и упрямое, когда он тащил её под огнём. В глазах — ни тени страха. Упрямство, до идиотизма. И — доверие. Он не сразу это понял, но теперь ясно видел: она знала, что он вытащит. Даже если самому придётся лечь.       Потом — медблок. Как она кусала губу, не давая себе вскрикнуть, когда игла вонзалась в плоть. «Не смей падать в обморок, солдат!» — рявкнул тогда врач. А она только скосила глаза на Бориса и прошипела: «Я не такая нежная, как вам кажется». И снова этот взгляд, смешанный из боли и вызова.       И последнее — комната отдыха. Этот момент, который невозможно списать на «командирскую заботу». Её горячая кожа под его пальцами. Её дыхание, сбившееся от неловкости. И его собственное сердце, которое билось не как у бойца, а как у мужчины. Борис прикрыл глаза и провёл ладонью по лицу. — Дожил, Тарасов, — пробормотал он. — На бабах в клубах не клинило, а на своей подчинённой…       Он встал, налил себе крепкого чая — но вместо сахара плеснул в кружку виски. Выпил залпом, морщась. Где-то там, на другом конце города, этажами выше, за стеной, может быть, в этот же момент она тоже ворочается на боку, не находя удобного положения. И, зная её характер, скорее всего, не спит, а придумывает какую-нибудь колкость, чтобы завтра опять его задеть. И от этого становилось только хуже.       Борис подошёл к окну, глянул на тёмный двор. — Чёртова Уманова, — сказал он вслух, выпуская пар из лёгких так, словно это был дым. — Ты же сведёшь меня с ума.       Он усмехнулся сам себе и тут же осёкся. Усмешка вышла слишком тёплой, слишком живой для его пустой квартиры.       Борис улёгся на кровать, не раздеваясь. Хотел только «прилечь на минуту», но подушка будто обожгла затылок. Он закрыл глаза — и в темноте всплыла она. Не боец. Не подчинённая. Даже не тот вечный бедоносец, что достаёт его своим упрямством. Девушка. Симпатичная. Живая. До чёртиков настоящая.       Перед внутренним взором снова встала она. Её спина, тонкая линия лопаток. Мягкая кожа под пальцами, когда он застёгивал этот чёртов бюстгальтер. Её тихое, сбившееся дыхание. И самое дурацкое — щёки, порозовевшие от смущения. Господи, он же видел сотни тел — раненых, окровавленных, голых, в любых видах. Но тут… тут что-то сдвинулось. Волна возбуждения накрыла резко, от головы до пят, будто током пробило. Скулы свело — так сильно, что он стиснул зубы, чтобы не застонать вслух. Чёрт… это же Уманова.       Та самая, которая доводит его до белого каления. Та самая, которую он готов был застрелить за неповиновение, а потом сам спасал, закрывая спину. Та, кто за полгода умудрилась перевернуть вверх дном не только группу, но и его самого. Он сжал кулаки, вдавливая их в матрас. Хотел отогнать мысли, но становилось только хуже. Чем сильнее гнал — тем отчётливее видел её: то с прищуренными глазами, когда огрызается. То с прикушенной губой, когда терпит боль. То со смущённой улыбкой, когда застёгивает штаны, а он стоит за её спиной.       Не боец. Не подчинённая. Девушка. И от этой мысли стало по-настоящему страшно. Тарасов рывком сел на кровати, схватил пачку сигарет с тумбочки. Зажигалка щёлкнула, комната наполнилась дымом. Он затянулся глубоко, словно пытался этим дымом задушить собственное желание. — Дожил, Бизон… — прошептал он в тишину. — Свою же подчинённую захотел. Он выдохнул и усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли юмора. Скорее — обречённость.       Олеся ворочалась в постели, пихая подушку то под бок, то под голову. Простынь уже сбилась в комок, одеяло то сбрасывалось, то снова натягивалось. Раненый бок ныл, но это было не самое худшее. Куда сильнее бесило другое — мысли. Она закрывала глаза и видела не тёмную комнату, а его. Тарасова.       Вечно хмурого, вечно недовольного, со своими железными правилами и гулким командирским голосом. Сколько раз она обещала себе, что не даст ему «достать» её? Сколько раз строила планы, как будет держаться на расстоянии? Ага. Сейчас.       Стоило лечь, и вот он — стоит перед глазами. То рявкает, таща её в медблок. То молча, но жёстко сжимает её плечо, когда она морщится от боли. То, чёрт возьми, застёгивает ей лифчик и штаны. И так близко, что она до сих пор чувствует его дыхание у себя на затылке. Олеся зарылась лицом в подушку и тихо застонала. — Да чтоб тебя, Тарасов…       Она резко перевернулась на другой бок — и тут же вскрикнула от боли. Стиснула зубы, выругалась сквозь них. Сердце билось быстрее, чем следовало бы.       «Это всё от шока, — пыталась она себя убедить. — Адреналин, стресс, ранение, вот и мерещится. Просто показалось, что…» Но ложь звучала так жалко, что сама себе не поверила.       Она снова закрыла глаза и упрямо стиснула веки, будто силой могла выгнать из головы его образ. Но получилось наоборот: лицо Бизона проступало всё отчётливее. И не как командира. Не как старшего. А как мужчины. Щёки загорелись жаром.       Олеся выругалась вполголоса, натянула одеяло до самого носа и сжала кулаки. — Спать. Просто спать… — пробормотала она.       Но сон не приходил. И чем сильнее она старалась отмахнуться, тем явственнее чувствовала, как её собственное тело реагирует на воспоминания. Как будто память о его руках на её талии прожигала кожу. Она вздохнула, прижала подушку к груди и отвернулась к стене. — Дура, — тихо сказала себе. — Совсем дура.       А город за окном спал, и только в двух разных квартирах двое упрямых людей одинаково ворочались без сна, стараясь вытравить друг друга из мыслей.       Утро Олеси началось с тяжёлого ощущения в боку — боль не давала забыть о вчерашнем. Она ворочалась на диване, искала положение, в котором легче дышать, и упрямо отказывалась признать, что должна была бы сидеть дома. Слабость в теле только злила: какого чёрта я должна валяться, если работа продолжается без меня? Она поднялась, пошатываясь, заварила себе крепкий кофе и, кутаясь в худи, вышла на балкон. Осень уже начинала тянуть сыростью, и свежий воздух немного прочистил голову. В глазах ещё стояли образы вчерашнего — кровь, бинты, его руки на её плече, взгляд, в котором мелькнуло что-то большее, чем просто командирская тревога.       Мысли упрямо возвращались к Тарасову. «Зачем он так со мной нянчился?..» — вяло ругнулась она про себя. С одной стороны, хотелось усмехнуться: Бизон в роли заботливой няни выглядел странно. С другой — внутри жгло: ведь он был рядом, укрывал, оттаскивал от опасности, ехал за рулём, будто от этого зависела её жизнь. Олеся отхлебнула кофе, стиснула зубы и решительно подумала: — Сегодня поеду в КТЦ. Пусть хоть весь мир скажет, что я дура. И тут же добавила про себя: он наверняка будет орать…       А в это время Борис уже сидел у себя, пил чёрный кофе без сахара, и вместо отчётов прокручивал в голове картинку: как она, скривившись от боли, тащит себя в КТЦ. Он прекрасно знал эту её упрямую рожицу. И понял: ждать, что Ума останется дома, — глупо.       Олеся потянулась к джинсам, но шов в боку натянулся, и ткань предательски впилась. Пришлось оставить их на кресле и натянуть спортивные штаны, чтобы было не так мучительно. На плечи накинула худи, волосы собрала в торопливый хвост. В зеркале — бледное лицо, сжатые губы, упрямые глаза. — Похожа на инвалида, — усмехнулась она. — Ну и что. Всё равно поеду.       Она уже представляла, как войдёт в центр, как будет игнорировать взгляды команды, как сожмёт зубы, если придётся ковылять. Главное — не показывать, что тяжело.       А он… он опять будет гарчать, как старый медведь. Пусть гарчит. Я же не ребёнок, чтобы меня дома держали. Сердце предательски ёкнуло: а вдруг всё-таки приедет проверить?..       Борис окончательно осознал, что упрямую дурочку не удержишь — решение пришло само собой. Значит, поеду за ней. На опережение. Пусть лучше я привезу её туда — и буду видеть, что с ней, — чем потом вылавливать её по дороге, когда она упадёт прямо в автобусе.       Он встал, потянулся, бросил на спинку стула куртку и уже мысленно прокладывал маршрут. В голове при этом упорно крутилась мысль, от которой хотелось сплюнуть: А ведь я и правда веду себя не как командир. Когда это забота перешла черту? Он сжал зубы. — Всё. Хватит. Просто боец. И точка. Но руки, собирающие ключи со стола, дрожали.       Уманова накинула куртку поверх худи, застегнула молнию на половину — дальше просто больно было нагибаться. Волосы выбились из хвоста, пару прядей она быстро пригладила рукой и чертыхнулась: Да кого я обманываю? Всё равно сейчас буду выглядеть, как чёрт с горы. Сумку через плечо — легкую, лишь документы и мелочи, но даже она больно давила на бок. Она чуть скривилась, но зашагала к двери. — Думали, удержите дома… ага, щас, — пробурчала сквозь зубы, проверяя в кармане ключи.       На лестнице её шаги отдавались гулким эхом. Каждый шаг вниз отдавался в боку болью, но от этого только больше распалялась её злость. Сломать меня? Не выйдет. Я дойду. Хоть на зубах, но дойду.       Тарасов парковался у её подъезда с чётким ощущением, что делает шаг в ловушку. Машина мягко встала к бордюру, он заглушил двигатель, но не спешил выходить. — Упрямая же ты дрянь, Уманова, — пробормотал он, ударив пальцами по рулю. — Сейчас точно попрёшься, зуб даю. И словно подтверждение его мысли — хлопнула дверь подъезда. Борис поднял голову. И вот она: чуть сгорбленная, сдержанная в каждом движении, но идущая вперёд. Щёки бледные, губы сжаты в тонкую линию. Хромает, как будто у неё не бок зашит, а кость из ноги вынули. Внутри у него что-то хмыкнуло: Ну конечно. А чего я ждал?       Он вылез из машины и, не подавая виду, шагнул ей навстречу. — Ты куда, боец? — его голос прозвучал ровно, но в глазах плясало раздражение, перемешанное с привычной заботой.       Олеся вздрогнула, остановилась на полшага, но тут же выпрямилась и выдала в своей язвительной манере: — Куда-кудa… В КТЦ, командир. Или ты думал, я тут с котами чай гонять буду? — Я думал, ты дома останешься, как нормальный человек, — он прищурился, — но, видимо, зря. — Ну так вот он я, весь ненормальный человек, — развела она рукой, едва не поморщившись от боли. — Хочешь — сам этапируй.       Он закатил глаза, но только шагнул ближе, подхватил её под локоть, не давая возразить. — В машину. — Да я сама… — В машину, Уманова, — его голос прозвучал так, что спорить стало бессмысленно.       Она шумно выдохнула, будто сдалась. Но на губах мелькнула тень улыбки: Сработало. Гарчит, но ведь заботится.       Он открыл перед ней дверь, помог сесть, а когда закрывал её за ней — вдруг поймал себя на том, что ладонь задержалась дольше, чем нужно, на её плече. Вот где заканчивается командирская любовь к бойцу, а где начинаются чувства? — мелькнула в голове мысль, от которой захотелось выругаться вслух.       Борис обошёл машину, уселся за руль, завёл двигатель и бросил на неё быстрый взгляд. Уманова устроилась в кресле, подтянула ремень безопасности, но села неловко, словно всё тело протестовало против любого движения. Он хмыкнул, качнув головой. — Ты, конечно, красавица. Сегодня, значит, додумалась надеть штаны на резинке?       Олеся повернула к нему голову, прищурилась и, не моргнув, выдала: — Ага. Чтобы ты мне тут молнию не застёгивал. Второй раз на твои услуги сиделки я не поведусь. — Да ты смотри-ка, умная стала, — он усмехнулся краем губ. — Всего-то пулю словила, и сразу сообразила, что к чему. — Конечно, — парировала она, не отводя взгляда. — У каждого своё боевое крещение. Моё вот — в бок. Зато теперь опытная. — Опытная… — протянул он, тронувшись с места. — Тебя на полигон ещё раз поставить, так ты гранату себе под ноги кинешь, чтоб опыт прокачать.       Она фыркнула, откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди, хотя движение явно отозвалось болью. — Лучше уж я с гранатой, чем ты со своими шутками. — Живёшь благодаря мне, между прочим, — он бросил на неё косой взгляд, но без злости. — Так что сиди и молчи, «опытная».       Олеся улыбнулась уголком губ, глядя в окно. — Командир, тебе в командование детсадом, а не спецгруппой. Головой бы за всех думал и ремни за всех застёгивал. — А ты бы туда как раз вписалась, — буркнул он, но уголки губ всё равно дёрнулись. — Младшая группа, ясельная.       Она только фыркнула, но в глазах мелькнуло довольство: снова перекинулись колкостями, и стало как-то привычно.       Машина плавно выехала со двора. Борис сосредоточенно держал руль, но взгляд то и дело скользил в сторону Олеси: та сидела, сжавшись в кресле, явно пыталась держать вид, будто ранение её не волнует. — Ну, чего уставилась в окно? — не выдержал он. — Там, если не заметила, один и тот же пейзаж: дома, заборы, машины. — Ага, зато за окном не твоя физиономия, — отрезала Уманова, не оборачиваясь. — Вечно ты сладкая, как лимон. — А ты вечно умный, как табуретка.       Борис хмыкнул, перестроился на полосу и добавил: — С таким характером тебя только в цирк брать. На арену. Клоунессой.       Она прищурилась, наконец повернув голову. — Отличная идея. А тебя — в номер с медведем. Там как раз нужен тот, кто рычит громче зверя.       Он ухмыльнулся, не глядя на неё. — Главное, что дрессировщик у нас уже есть. Я, значит. — Ты? — она фыркнула. — Да тебя бы через неделю самого в клетку посадили. — Ну да, зато я хотя бы жив остался бы. В отличие от некоторых, кто лезет под пули. — Ой, начинается… — закатила глаза Олеся. — Ты ещё расскажи, что мне теперь всю жизнь дома сидеть и вышивать крестиком? — С твоим-то характером? — фыркнул он. — Да у тебя иголки полкомнаты разнесут, а нитки окажутся на шее у начальства.       Она едва сдержала смех, но тут же прикусила губу, будто это был вызов. — Тебе просто страшно, что я однажды окажусь умнее тебя. — Это из области фантастики, — спокойно ответил он, притормаживая перед перекрёстком. — Даже Голливуд такого не снимет. — Ага, — с наигранной серьёзностью подтвердила она. — Потому что на главную роль тебя не возьмут.       Он посмотрел на неё искоса, но губы предательски дёрнулись в улыбке. — А ты бы хотела? Чтобы меня сняли в кино? — Конечно, — невинно вскинула брови Ума. — В жанре ужасы. Будешь главным монстром. Без грима. — Вот почему я тебя не придушу прямо сейчас, а? — пробормотал он, но без злости.       Она довольно откинулась на сиденье, и, несмотря на боль, позволила себе расслабиться. — Потому что без меня скучно. Признай.       Он усмехнулся, покачал головой и бросил взгляд на дорогу. — Да уж. Ты как зубная боль — раздражаешь, но жить без неё почему-то не выходит.