Часть 12

      Утро выдалось ленивым. Солнце пробивалось сквозь шторы полосами, пыльные искры кружились в лучах, а в комнате пахло чем-то домашним и непривычно спокойным — будто за стенами не существовало ни заданий, ни боли, ни всего остального мира.       Олеся первой открыла глаза. Несколько секунд рассматривала профиль Тарасова: тяжёлые брови, чуть помятый сонный вид и то, как упрямо он даже во сне сжал челюсть. И, конечно, шрам на скуле, который казался ей чертовски притягательным. — Тарасов, — прошептала она, ткнув его пальцем в плечо. Он недовольно поморщился, не открывая глаз. — Ума, если у тебя снова жалобы на моё храпение, клянусь, я выселю тебя в сарай. Она прыснула. — А ты уверен, что в сарае не храпят козы? — Уверен, что ты громче, — пробормотал он и всё-таки раскрыл глаза.       Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Слишком близко, слишком явственно, чтобы сделать вид, будто ничего не произошло вчера. — Ты знаешь, — вдруг хрипло сказал Боря, — я понял одну вещь. — Что, каша по утрам лучше водки по вечерам? — прищурилась она. — Нет, — он сел, опершись о спинку кровати и задержал взгляд на ней. — Ты мне нужна. До конца жизни.       Олеся на миг замерла. Потом хмыкнула, привычно спасаясь сарказмом: — А ты уверен, что у тебя жизнь не настолько короткая, чтобы так раскидываться обещаниями?       Он усмехнулся, но глаза оставались серьёзными. И именно это смутило её сильнее, чем любые признания. — Дурак, — тихо выдохнула она, отвела взгляд, а потом снова посмотрела на него, уже мягче. — Но теперь ты… мой дурак. Она улыбнулась, тонко и искренне, и добавила почти шёпотом: — Ты теперь мой мир.       Тишина накрыла их, но это была не неловкость, а какое-то новое, тёплое дыхание между ними. — Тогда в твоём мире нужно навести порядок, — наконец произнёс Тарасов и поднялся с кровати. — Потому что кухня после твоих «экспериментов» выглядит как поле боя. — Ну вот, романтика закончилась, — фыркнула Олеся, но глаза её смеялись.

***

      Дни текли один за другим, словно не спеша, но вместе с тем — слишком быстро. Дом Тарасова постепенно перестал казаться Олесе чужим: сначала она осторожно присматривалась, где что лежит, а потом уже уверенно шарила по кухонным шкафам в поисках кружки, ругалась на сломанный пульт и оставляла свои вещи где попало. Боря сперва ворчал, пытался напоминать ей про порядок, но довольно быстро смирился: оказалось, что без этого хаоса дом снова становился пустым и мёртвым.       Они не переставали язвить друг другу. Утро начиналось с того, что Олеся появлялась в его футболке и с ленивым видом устраивалась на диване, а он качал головой и бурчал: — Уманова, я тебе что, гардеробный шкаф? — Ну да, — хмыкала она, — шкаф с характером.       Вечером они спорили, кто будет делать перевязку, и каждый раз находили новые поводы для иронии: — Если останется ещё один шрам, — ворчал Боря, — я на тебя подам рапорт, как на вредное производство. — Ага, и подпишу, — мгновенно отбивала она.       Так и жили: в подколках, шутках, вечном словесном фехтовании, но за каждой фразой скрывалась забота, за каждым упрёком — нежность, которую оба стеснялись признать открыто. Раны затягивались. Боль уходила, а вместе с ней — ощущение «больничного». Всё чаще в их разговорах проскальзывала тема возвращения в Центр. И чем ближе становился этот день, тем сильнее Олеся замирала: словно вся их домашняя, непривычно тихая жизнь могла рассыпаться, стоит им снова надеть форму. — Скоро снова вернёмся, — однажды сказал Боря вечером, когда они сидели на крыльце с кружками чая. — И там уже не получится валяться по утрам и устраивать балаган. — Ну да, придётся снова делать вид, что ты серьёзный командир, а я — дисциплинированный боец, — с усмешкой отозвалась она.       Он посмотрел на неё дольше, чем обычно, и неожиданно серьёзно ответил: — Видом не обойдёшься, Ума. Там всё будет по-другому. Она не уточнила — хуже или лучше. Просто кивнула и уткнулась носом в его плечо, впервые за долгое время не найдя колкости на язык.

***

      Утро вышло на редкость тихим. Ни суеты, ни запаха лекарств — только они вдвоём, в доме Бори, куда их временно определили для восстановления. Первое утро после «больничного», когда нужно снова натягивать на себя привычные маски, надевать форму и возвращаться в реальность, где их ждёт субординация, приказы и бесстрастные лица товарищей в группе.       Олеся стояла перед зеркалом и медленно затягивала ремень на форме. Отражение показало не девушку, а снова бойца, и ей от этого стало странно. За последнее время она привыкла быть рядом с Борисом не «Умой», а собой — живой, упрямой, язвительной. И теперь как будто нужно всё это спрятать обратно. — Парадный костюмчик, как на выпускной, — хмыкнул Борис, лениво завязывая шнурки на ботинках. — Ещё бантик на шею повяжи, и вообще огонь. — Угу, а ты бы тогда в смокинге смотрелся. Только не забудь, Бизон, смокинг не скрывает твои морщины, — отозвалась она, усмехнувшись в зеркало.       Он шагнул ближе, положил ладонь ей на плечо — просто, без намёка на лишнее. Но в этом движении было больше близости, чем в сотне объятий. — Слушай, Ума, — тихо сказал он, — у нас ведь сегодня всё по-новому. — Ага, конечно. Ты опять будешь командовать, а я делать вид, что слушаю. Всё как обычно, — саркастично парировала она, но глаза её потеплели. — Нет, — упрямо покачал он головой. — Всё равно будет по-другому. Даже если никто этого не узнает… я-то знаю.       Она на секунду задержала дыхание, а потом с показным пафосом поправила китель: — Так, только не начинай свои философские речи. У нас ещё автобус не ушёл, а ты уже драму включаешь. — Да пошла ты, — ухмыльнулся Борис, но в глазах мелькнуло: он понимает, как сильно теперь зависит от её присутствия. — Сама знаю, — фыркнула она, подхватила кепку и, бросив на него взгляд через плечо, добавила: — Ты ведь сам сказал: я тебе нужна до конца жизни. Так что терпи, Бизон. И ушла в коридор первой, будто отдав приказ. Он стоял секунду в дверях, глядя ей вслед, и понимал: вот теперь всё действительно иначе.       В комнате отдыха, где группа обычно собиралась, пахло крепким кофе и сигаретным дымом от окна — Кот, как всегда, жевал сухарь и держал кружку в руке. Физик уже зарывался в бумаги, сверяясь с новыми инструкциями, а Мура с Батей спорили о чём-то, кивая на карту. — Смотри-ка, ожили, — первым заметил Ионов, скосив взгляд на Олесю и Бориса. — А я уж думал, вас списали в утиль. — Не дождёшься, — парировала Ума, поправляя китель так, словно только что сошла с плаката военной академии. — Точно, — добавил Борис. — Мы бессмертные, Кот. Особенно она.       Олеся повернула голову и одарила его взглядом, полным скрытого сарказма: ну спасибо, конечно, теперь точно все что-то заподозрят. Физик поднял глаза от бумаг, прищурился: — Что-то вы слишком бодрые для тех, кто месяц на больничке провалялся. — Это называется дисциплина, — с ледяной серьёзностью бросила Ума. — Вам бы, товарищ лейтенант, тоже не мешало. Батя кашлянул, отвлёк спорщиков: — Ладно, хватит пикировок. Рад видеть вас живыми. Работа сама себя не сделает. — Точно, — вставила Мура, улыбнувшись уголком губ. — Хотя некоторые, похоже, нашли, чем заняться на реабилитации…       Олеся едва заметно вскинула брови: что она знает? Но Мурашова тут же вернулась к карте, будто ничего не сказала. И вот в этот момент из кабинета вышла Багира — строгая, собранная, словно не человек, а сама дисциплина. Она бросила быстрый взгляд на Олесю и Бориса. Ни морщинки, ни тени эмоции. Только сухое: — Тарасов, Уманова. Радует, что вернулись в строй. Надеюсь, это не повлияет на вашу службу. — Никак нет, — почти хором отозвались они. И только в этом «почти хоре» слышался тихий фальшивый аккорд — тот, что выдаёт их связь. Но Багира сделала вид, что ничего не заметила. А Кот уже хмыкал в сторону Физика: — Ага, не повлияет… держи карман шире.       В КТЦ всё было, как всегда: звонки телефонов, шуршание бумаг, запах свежего кофе, забытого на столе, чей-то смех в коридоре. Для кого-то это выглядело как скучная, рутинная суета. Но только не для Олеси.       Борис сидел за столом, уткнувшись в кипу документов. Бумаги — его личный ад. Особенно после больничного, когда всё навалилось разом: отчёты, подписи, согласования, инструкции. Он хмурился, нервно постукивал ручкой по столу, листал страницы, снова возвращался к началу, потому что мысли уплывали. — Ты вот когда ручкой так стучишь, — заметила Ума, устроившись на подоконнике и болтая ногой, — создаётся впечатление, что у тебя не бумаги, а минное поле.       Борис поднял взгляд поверх листов, смерил её тяжёлым взглядом: — Лучше бы помогла. — Помочь? — она издала наигранно испуганный смешок. — Чтобы я? Заполняла вот это вот? — кивок в сторону стопки. — Нет, спасибо. Я же не враг себе. — Конечно, — буркнул он. — Ты же у нас специалист по хаосу, а не по порядку. — А что, кому-то же надо поддерживать баланс, — с ангельской улыбкой парировала она. — Ты тут изображаешь трудягу, а я — отвлекаю тебя от слияния с бумагами. Борис снова опустил взгляд в документы, но уголки губ едва заметно дрогнули.       Через пару минут Олеся уже стояла у кофейного автомата и громко возмущалась: — Кто додумался поставить это чудо техники? Кофе пахнет как носки Кота после марш-броска! — Слышу, между прочим! — донеслось из коридора. — Вот именно! — довольно крикнула она в ответ. — Может, придёшь и сравним! Физик не выдержал, выглянул из кабинета: — Уманова, тебе что, заняться нечем? — Заняться? — она широко улыбнулась. — Я занята. Поднимаю боевой дух коллектива. — Ты поднимаешь давление у Тарасова, — сухо вставил Борис, не отрываясь от бумаг. — Ага, — кивнула Олеся. — И не только давление.       Борис поднял глаза, и их взгляды на миг встретились. Она ухмыльнулась, он стиснул зубы и снова опустился к бумагам. — Богом клянусь, — пробормотал он себе под нос, — легче было под пулями. А она, довольная, снова уселась на подоконник, закинув руки за голову, и наблюдала, как он пытается не сорваться.       Ума сегодня была словно заряжена батарейками. Вернувшись в строй, она уже успела разнести три кружки кофе, перепутать папки с отчётами и нагло занять место Бати за его столом — просто потому что «с этого угла удобнее ловить вай-фай». — Уманова, — тяжёлым тоном протянул Боря, даже не поднимая головы. — Выйди из-за стола. — А я, между прочим, тут по делу, — невозмутимо ответила она, листая планшет. — Видишь, рабочие чаты проверяю. — Ты проверяешь мемы в телеграме, — сухо заметил Физик, заглянув через плечо. — А разве это не часть рабочего процесса? — искренне удивилась Олеся. — Боевой дух, юмор, все дела. — Ты боевой дух только у Тарасова разрушаешь, — вставил Кот, проходя мимо с папкой. — Смотри, он скоро поседеет.       Боря поднял глаза. Щёки чуть тронула краска, но голос остался спокойным: — У меня терпение железное. — О, правда? — оживилась Ума, щёлкнув ногтем по столешнице. — А давай проверим. — Ума… — голос Тарасова был предупреждающим. — Ну что, «Ума»? — она склонила голову набок и улыбнулась. — Всё равно ты не выгонишь меня. Кто тебе будет кофе носить? — Ты мне его скорее на штаны выльешь, чем донесёшь, — пробурчал Борис. — Ага, — подхватила она. — И что, потом придётся штаны снимать прямо в КТЦ?       Мура закашлялась, поперхнувшись чаем. Физик закатил глаза. Кот хмыкнул: — Слушай, Борь, может, проще жениться уже? Она ж всё равно тебя до инфаркта доведёт. — Я подумаю, — процедил Тарасов, уткнувшись в бумаги, лишь бы не смотреть на Олесю.       Она же сияла. Ей нравилось это напряжение — его стянутая челюсть, пальцы, белеющие на ручке, и то, как в уголках его губ пряталась ухмылка, которую он так отчаянно пытался скрыть. И чем больше он молчал, тем больше ей хотелось поддеть его ещё.       Все разбрелись по своим делам: Вася ушёл в гараж, возиться с техникой; Женя и Серёга уткнулись в какие-то чертежи, оживлённо споря о формулах. Рита сидела в кабинете с Иваном, заполняя отчёты. Казалось, у Тарасова наконец появилась пара минут тишины, чтобы доделать кипу документов, что давила на его стол.       Он потянулся за папкой — и именно в этот момент Уманова бесшумно возникла у него за спиной. — Командир, а можно вопрос по существу? — её голос прозвучал так близко, что он вздрогнул. — Ума… — он устало потер переносицу. — У тебя бывают вопросы по существу? — Бывают, — она наклонилась так, что её волосы щекотнули его щёку. — Например: как ты собираешься скрывать от группы то, что у тебя при каждом взгляде на меня, кхм… — она выразительно покосилась вниз, на его колени, — встаёт боевой дух?       Он замер, сжал ручку так, что та чуть не треснула. — Ума… — в голосе звучало предупреждение, но слишком глухое, слишком натянутое. — Что «Ума»? — она невинно улыбнулась и, опершись ладонями о спинку его стула, как будто случайно прижалась к нему грудью. — Это же правда, командир. Твои глаза тебя выдают. Он резко отодвинулся, но стул уткнулся в стол, и бежать было некуда. Она словно нарочно загоняла его в угол. — Ты играешь с огнём, — процедил он сквозь зубы. — Зато не скучно, — шепнула она и чуть склонила голову, так что их губы оказались на опасно близком расстоянии.       За дверью что-то грохнуло — Мура уронила кружку. Боря едва успел отпрянуть, оттолкнувшись от стола. — Уманова, марш к себе, пока я не… — он оборвал фразу, потому что слишком много хотел сказать сразу и ничего не мог подобрать. Она, довольная, отступила на шаг и прошептала так тихо, что только он услышал: — Признайся, тебе всё это нравится. И ушла в коридор, оставив его сидеть, злого и растерянного, с бешено колотящимся сердцем.       Бизон вошёл в комнату, где Кот и Мура спорили о чём-то у доски, а Физик листал распечатки. Казалось бы — всё спокойно. Но стоило ему поставить кружку с кофе на стол, как наступила тишина. Тишина такая, что у него даже уши заложило. — Что? — нахмурился он. — А ничего, — протянул Вася, прищурившись. — Просто ты какой-то… нервный, командир. — Я всегда нервный, — отрезал Тарасов. — Это от вас, оболтусов. — Ага, — протянул Серёга и хмыкнул. — И уши у тебя красные от нас тоже, да? Боря чуть не поперхнулся кофе. — У меня давление, — буркнул он. — От отчётов. — Ага, — снова вставил Кот. — Отчёты у нас теперь в мини-юбке и с косичками, да? Женя прыснула в кулак, пытаясь не заржать. — Мужики, — оборвал их Тарасов, поднимая руку. — Ещё одно слово — и я вас всех на тренировку погоню, пока не сдохнете.       В этот момент в дверях показалась Олеся, невозмутимая, как будто она вообще ни при чём. В руках у неё была папка, а на лице — ангельская улыбка. — Командир, вот ваши документы, — сладко произнесла она, и, подойдя ближе, ловко скользнула пальцами по его плечу, будто поправляя что-то. И тут же отвернулась, направляясь к выходу.       В комнате повисла гробовая тишина. — О-о-о, — протянула Женя, делая вид, что с трудом сдерживает смех. — Ну всё, ребята. У нас конец света, командир попался. — Уманова! — рявкнул Боря ей в спину. — Что? — она обернулась невинно. — Я же просто папку принесла. Он сжал виски ладонями и понял, что удержать лицо при всей группе будет сложнее, чем любая операция. Боря уже готов был отправить всю троицу на плац до второго пришествия, когда в комнату вошёл Батя. — И чего это у нас за посиделки? — спросил он, оглядывая группу. — Рабочий день продолжается или я что-то путаю?       Физик и Кот моментально уткнулись в бумаги, делая вид, что они-то вообще в теме. Мура же только усмехнулась и скрестила руки на груди. — Ничего такого, — отозвалась она. — Просто у нас командир… вдохновлённый. — Чем ещё вдохновлённый? — прищурился Булатов. — Ну… — Женя бросила взгляд на дверь, через которую скрылась Олеся, и ухмыльнулась. — Очевидно, служебным долгом. Вася прыснул, а Серёга захрюкал, прикрывая рот. Боря медленно поднялся из-за стола, словно тигр, которого довели палкой. — Так, Мура. Ещё одно слово, и я тебе устрою внеплановую подготовку по рукопашке. Лично. — Ну да, конечно, — фыркнула она. — Только смотри, как бы «рукопашка» снова не переросла в романтику.       Комната разорвалась от хохота. И именно в этот момент в дверях появилась Рита — аккуратная, спокойная, но с тем самым прищуром, который означал одно: она всё уже поняла. — О, — произнесла она, обводя взглядом всех по очереди. — Похоже, я вовремя. У вас тут что, стендап? — Не-а, — выдохнула Мура, всё ещё посмеиваясь. — У нас тут новая реальность. Командир больше не одинокий волк. Тарасов закрыл глаза, глубоко вдохнул, будто считал до десяти, и процедил: — Так. Все. Вон. Работать. Но никто не двинулся с места. Батя усмехнулся и буркнул: — Ладно, ладно, Бизон, не кипятись. Мы просто радуемся за тебя. А то от твоей морды последнее время один сплошной мрак был. Хоть теперь рожа человеческая.       Боря уже открыл рот, чтобы выдать отборный мат, но Рита вставила спокойным голосом, почти ласковым: — Расслабься, Бизон. Мы же свои. Олеся как назло именно в этот момент вернулась за забытой ручкой. Застыла, поняв, что разговор явно был о ней. — Эм… — протянула она, делая вид, что не при делах. — А у кого-нибудь есть синяя паста? Комната снова взорвалась смехом. Боря, скрипя зубами, подскочил и в два шага оказался рядом с Олесей, схватив её за локоть: — Пошли. — Куда? — невинно распахнула глаза она. — Вон из этого цирка. — Но я только ручку хотела взять, — вытянула она из его пальцев, демонстративно держа в руках синюю пасту. — И взяла, — процедил он. — Теперь марш. За спиной Кот шепнул: — Вот так и узнаём, кто в паре главный. Физик прыснул, Мура едва не свалилась со стула. Олеся же, обернувшись, ехидно добавила: — Видали? Даже ручку мою забрать хотел. Контроль тотальный. — Ума! — рявкнул Боря. — Что? — она прижала ладонь к груди, будто обиженная школьница. — Я констатирую факты. — Ты нарываешься. — Я? Да я вообще тише воды… — и, глядя ему прямо в глаза, добавила шёпотом, так, чтобы остальные не слышали: — …ну, почти. У Бори дёрнулся уголок губ. Но прежде чем он успел что-то ответить, Рита вкралась в разговор с ледяным спокойствием: — Ну ладно, ребята, чего вы нервничаете? Это же прекрасно, когда есть… химия. — Какая ещё химия? — вскинулся Тарасов. — Ну та самая, из-за которой ты сейчас красный, как помидор, а Ума — как будто только что из бани, — спокойно отметила Рита. Кот прыснул так, что едва не опрокинул кружку. — Всё, разговор окончен, — Боря почти волоком вытащил Олесю в коридор, захлопнув за ними дверь.       Они остановились у стены, и Олеся, едва отдышавшись от смеха, посмотрела на него снизу вверх: — Командир, у тебя такие нервы, что я диву даюсь. Неужели ещё никто не догадался? — Да они все уже всё знают, — процедил он. — Но пока мы сами не скажем, это слухи. — Ага, значит, играем в прятки? — усмехнулась она. — Нет, — отрезал Боря. — Мы работаем. — Ага, ага, — протянула она, скрестив руки. — И я, значит, твоя коллега. — Именно, — упрямо кивнул он. Она хитро прищурилась: — Коллега, которая знает, что у тебя родинка на левом бедре. Боря поперхнулся воздухом. — Ума!.. Она захохотала так, что едва не соскользнула по стене на пол. — Ладно, ладно, молчу, командир. Но тебе придётся придумать очень крепкое алиби, когда Физик в следующий раз спросит, почему ты так часто краснеешь. Он протёр лицо ладонью, тяжело выдохнул и пробормотал: — Вот за что мне это наказание небесное?.. — Ага, наказание, — подмигнула она. — Моё второе имя.       Коридор был пуст, только звук шагов эхом отдавался от стен. Олеся привычно язвила, Тарасов сдерживал улыбку, пока вдруг не остановился, перехватил её за локоть и резко притянул ближе. Взгляд — прямой, тяжёлый, совсем не командирский, а мужской. Он уже наклонился, дыхание обожгло её губы, и Олеся даже не успела сообразить, как сердце рвануло вверх — ещё миг, и… — Борис Андреевич, — Батя появляется будто из ниоткуда, — это что сейчас было?       Оба дёрнулись, как школьники, застуканные за поцелуем в тёмном классе. На другом конце коридора стоял Батя, скрестив руки на груди, и смотрел так, что от одного взгляда можно было провалиться сквозь пол. Олеся чуть не подпрыгивает, отшатываясь от Бизона, но взгляд всё равно цепляется за него. Боря же, тяжело выдохнув, пытается сделать вид, что ничего такого: — Да ничего… Просто… разговор был. Булатов хмурится, конечно же не дурак, видит, что разговор там был совсем другой. — Ну, Тарасов… — протянул он, и в его голосе было всё: от сарказма до нарастающей угрозы. — Ко мне. Живо. — Батя… — начал Боря, но Булатов уже развернулся и пошёл к себе, даже не оборачиваясь. — Я сказал — живо.       Тишина повисла тяжёлая. Ума стояла, раскрасневшаяся, не зная, смеяться ей или провалиться сквозь землю. А Боря сжал кулаки, будто готовился к бою, и процедил сквозь зубы: — Спасибо, Уманова. Вот уж точно… солдат удачи. И, бросив на неё быстрый взгляд, в котором читалось всё — от досады до почти нежности, — пошёл следом за Булатовым.       Дверь хлопнула так, что в стекле дрогнули жалюзи. Бизон стоял напротив стола, руки за спиной, будто на допросе. А Батя прохаживался взад-вперёд, и от его взгляда хотелось втянуть голову в плечи. — Ты, я смотрю, совсем охренел, Тарасов, — начал он, даже не глядя на Борю. — На службе — свои порядки, в КТЦ — тем более. И что я вижу? Лучший мой друг, с которым мы жопу в одном окопе морозили, позволяет себе лапать подчинённую… да ещё и «не отходя от кассы». В коридоре! Где любой мог пройти! — Батя, — Борис выдохнул, пытаясь держать спокойствие. — Не лапал я её. — Ага, — обернулся Булатов, сверля его глазами. — То есть я, выходит, слепой? Ты просто решил, так сказать, дыханием стены согреть? — Это… другое, — упрямо буркнул Бизон, и сам понял, насколько глупо звучит. — Другое?! — Иван с грохотом хлопнул ладонью по столу. — Ты вообще соображаешь, что творишь? Это тебе не бар, где ты можешь соблазнять каждую встречную. Это КТЦ. Наша группа. И, к слову, моя девчонка. — Да она сама… — начал было Борис, но осёкся под ледяным взглядом. — Она сама? — приподнял бровь Булатов. — Ты хочешь сказать, что это Уманова тебя в коридоре прижимала? Слушай, Бизон, я тебя знаю много лет. И знаю, что когда ты чего-то хочешь — ты идёшь напролом. И сейчас ты идёшь ровно туда, куда я тебе идти запрещаю.       Тарасов опустил голову, сжал челюсти. Спорить с Булатовым — как биться головой об бетон. Но в груди всё кипело. — Послушай, — тихо сказал он, — я не собираюсь с ней играть. Не та история. Иван сузил глаза. — А какая это история, Борь? Ты сам-то понял? — Это та самая, из которой я уже не выйду, — жёстко ответил Бизон, и в его голосе не было ни капли бравады. Только чистая, честная правда.       Батя замер. Секунду смотрел на него, потом тяжело вздохнул, опустился в кресло и потер лицо руками. — Чёрт ты, Борька… Друг ты мне, но я ведь её как дочку воспитываю. Думаешь, легко мне на это смотреть? — Знаю, — глухо сказал Тарасов. — Но отстань ты от меня с приказами. Тут не подчинённая и командир. Тут я и она.       Булатов поднял глаза, усмехнулся криво, но в его взгляде всё ещё горел огонь предупреждения: — Смотри, Бизон. Ошибёшься хоть на шаг — я тебя сам закопаю. Не как командир, а как названный отец.       Дверь кабинета со скрипом распахнулась. Первым вышел Бизон — плечи напряжены, взгляд тёмный, будто только что прошёл допрос на Лубянке. Следом — Булатов. Тот был внешне спокоен, но все в КТЦ знали: если Батя молчит и смотрит так, будто просвечивает насквозь, — жди грозы.       В коридоре, будто нарочно, стояла Ума. Опёрлась на стену, руки скрестила, в глазах — смесь вызова и любопытства. — Ну что, командир, — прищурилась она, — сильно получил по шапке?       Боря лишь цыкнул зубами и прошёл мимо, не глядя. А вот Батя задержался. Секунду просто смотрел на Олесю, и та впервые за долгое время почувствовала себя девчонкой, которую застукали за какой-то глупостью. — Ты, Уманова, — сказал он низко, — аккуратнее с огнём. Это не игрушка. — Та-а-ак, — она склонила голову набок, стараясь скрыть дрожь за сарказмом. — Началось… лекции по безопасности от командира? Булатов прищурился. — Смотри, девочка. Я слишком хорошо знаю Борю, чтобы верить в твои невинные глазки. А тебя — тем более.       Олеся ухмыльнулась, хотя сердце в груди било тревожный марш. — Невинность — это точно не про меня. — Вот именно, — отрезал Батя. — Поэтому предупреждаю один раз: я тебе место в этой группе выбил. Я за тебя отвечаю. А он… он мужик, который умеет ломать стены и чужие судьбы одинаково легко. — Может, мне нравится риск, — с вызовом произнесла она. Булатов резко качнул головой, словно отгоняя наваждение, и устало вздохнул: — Ты мне как дочь, Олеся. И я не позволю тебе попасть под каток. Ни при каких условиях.       Он развернулся и ушёл, оставив в коридоре тишину. Ума стояла, вцепившись пальцами в локти, и впервые за долгое время её привычный сарказм дал трещину. Но стоило Бизону появится в поле зрения, она снова надела маску. — Ну, герой, — прошептала она с кривой усмешкой, — теперь мы оба под колпаком. Боря посмотрел на неё долгим взглядом, в котором было и раздражение, и желание, и отчаянное признание. Но сдержался.       Олеся ещё пару секунд молчала, ловя на себе тяжелый взгляд Тарасова. Он явно был зол и на морализаторство Бати, и на неё, но больше всего — на себя. — Ну что, — хмыкнула она, не удержавшись, — теперь у тебя официально запретный плод. Интереснее стало? — Уманова, — процедил он, шагнув ближе, — если ты не заткнёшься, я… — Что? — нарочито невинно распахнула глаза. — Поцелуешь меня при всём КТЦ? Или снова отправишься на «разговор с начальством»?       Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Но промолчал. А дальше она сделала ровно то, что умела лучше всего: пошла в комнату отдыха, где уже сидели остальные. Кот листал какие-то бумаги, Физик уткнулся в ноут, а Мура перебирала снарягу. И тут вваливается Ума — сияющая, довольная, как будто у неё за плечами не лекция от Бати, а отпуск на Мальдивах. — Привет, орлы, — протянула она, плюхаясь на край стола, отчего Кот недовольно зашипел. — Я тут подумала, а может, устроим конкурс: кто быстрее сведёт с ума Тарасова? Физик даже поднял голову: — В смысле? — Да в прямом, — усмехнулась она. — Видели, как он уже на меня рычит? Так и до инфаркта недалеко. Мура фыркнула: — Ты, похоже, целенаправленно решила его гробить. — Ага, — кивнула Олеся. — Это у меня, считай, новое хобби.       В этот момент в комнату вошёл Боря. С папкой бумаг под мышкой, хмурый, собранный — но все видели, как он напрягся, услышав её последние слова. — Ума, — сказал он ледяным голосом, — марш в архив. Там завал с отчётами, справишься. — Ого, — она театрально округлила глаза. — Меня наказали? Вот прямо тут, при свидетелях? — Сейчас накажу сильнее, если не заткнёшься, — отрезал он, кидая папку на стол. Группа переглянулась: напряжение витало в воздухе, и всем было ясно, что между этими двоими давно что-то большее, чем просто перепалки. Но каждый делал вид, что верит в старую легенду про «они просто не ладят».