Часть 11

— Так, — Рита прищурилась, облокачиваясь на стол, — я вижу, вы тут совсем не страдаете. Прям-таки бодрое восстановление. Может, мне начальству доложить, что реабилитация у вас проходит с... повышенной активностью? Олеся вспыхнула, но резко парировала: — А может, тебе заняться своими делами, Рита? Мы здесь по назначению врача, между прочим. — Конечно-конечно, — хмыкнула Кошкина, переводя взгляд с Олеси на Бориса, который как раз натягивал футболку, стараясь не встречаться с её глазами. — Только странные у вас назначения... И следы характерные, — она едва заметно кивнула на его шею. — Вы хоть осознаёте, что это уже не просто… симпатия на фоне боевого братства? — Ничего тут нет, — оборвал её Борис, не поднимая головы. Голос у него был глухой, но твёрдый. — Мы работаем вместе. И всё. — Точно, — подхватила Олеся, глядя Кошкиной прямо в глаза. — А тебе, Рита, стоит отучиться видеть то, чего нет.       Кошкина приподняла бровь, улыбнувшись своей кошачьей улыбкой: — Я, конечно, всё понимаю: стресс, реабилитация, тактильный контакт… Но, может, я чего-то не знаю про новый вид терапии?       Борис демонстративно молчал и всем видом показывая, что у него нет ни малейшего желания в это ввязываться. — Да ну, Рит, — буркнула Ума, скрестив руки на груди. — Ты сама-то слышишь, что говоришь? — Слышу. И вижу, — отрезала Кошкина. — И как по мне, ваши «отмазки» звучат ещё более подозрительно, чем если бы вы честно признались. — В чём? — спокойно, почти ледяным тоном вставил Борис, наконец глядя на неё в упор. — В том, что Уманова решила подежурить рядом со мной, пока я хромаю? — Ага, — усмехнулась Рита. — «Подежурить». Только вот у тебя спина выглядит так, будто по тебе не санитарка с массажем прошлась, а тигрица с голодухи.       Олеся вспыхнула, но тут же ухмыльнулась, склонив голову набок: — Может, это у тебя зависть, Рит? Что у нас с Бизоном есть «терапия», а у тебя — только разговоры и домыслы? Кошкина фыркнула. — Не льсти себе, Умочка. Просто мне любопытно, что начальство скажет, если до них дойдут слухи, что вы тут, вместо восстановления, играете в «супружескую парочку». — Слухи ты, как обычно, сама и разгонишь, — парировал Борис. — У тебя же талант делать из мухи слона. — А у тебя — делать вид, что тебя это не касается, — тут же отрезала Рита. — Ладно. Смотрите сами, ребятки. Но я вас предупредила: держать фасад у вас выходит всё хуже.       Она театрально вздохнула, бросила им ещё один многозначительный взгляд и, наконец, направилась к двери. — В любом случае, — добавила она, задержавшись на пороге, — если это всего лишь «товарищеская забота», то у вас, чёрт возьми, слишком убедительные спецэффекты.       Дверь захлопнулась. В комнате повисла тишина. Олеся первая не выдержала: — Ну и стерва. Борис откинулся на кровать, потирая лицо рукой: — Она просто делает свою работу. — Ага, — фыркнула Ума, — работу по превращению нашей жизни в ток-шоу. — Ну, в этом она профи, — согласился он сухо. Олеся скрестила руки и покосилась на него: — И что, опять будем «стена на стену»? Типа ничего нет? Он посмотрел на неё, прищурившись, и уголки губ дёрнулись в усмешке. — А что, по-твоему, есть? Она выдержала его взгляд, будто вызов, и едко ответила: — Ну точно не «симпатия» и не «отношения», как она намекает. Так, мелочь. Побочный эффект. — Ага, — кивнул он, подыгрывая её тону. — Как укус комара. Почесал и забыл. — Или как растяжка после тренировки, — подхватила она. — Больно, неприятно, но жить можно. Он усмехнулся уже откровенно, качнув головой: — Ты, Ума, мастер врать даже себе. — А ты, Бизон, мастер делать вид, что у тебя всё под контролем, — парировала она, но в голосе уже звучала не злость, а что-то мягче, опаснее.       Они оба замолчали, переглянувшись. Взгляд упрямый, насмешливый — и одновременно слишком близкий к признанию, которое ни один из них не хотел озвучить. — Ну и что теперь? — Олеся бросила косой взгляд в сторону двери, за которой скрылась Кошкина. — Представляю, как Батя на это посмотрит. Она же ему настучит, зуб даю. Борис дернул плечом, усмехнувшись уголком губ: — Батя сам далеко не святой. С Багирой он… ну, ты поняла.       Олеся округлила глаза, от неожиданности даже села ровнее: — Чего? Ты сейчас серьёзно?! — А что, — пожал он плечами, будто это само собой разумеется. — Ты думаешь, Рита просто так у него в любимицах ходит? — Охренеть, — протянула Ума, уставившись на него, как на откровение. — Так вот откуда её самоуверенность. Я-то думала, она просто стерва от природы. Борис хмыкнул: — Да никто не отменял её природные таланты. Но в целом, ты права — корону она носит не только потому, что любит блистать.       Олеся фыркнула, но тут же прищурилась, хитро: — Слушай, а может, тогда это наследственное? Я, значит, дочь Багиры… и, выходит, должна тоже кого-то из начальства… э-э… держать под рукой?       Борис вскинул на неё взгляд, полный недоверия и иронии: — Ты это к чему ведёшь? — Да так, — она невинно пожала плечами, но в глазах плясали чертики. — Получается, всё закономерно: Батя с Багирой, а я с Бизоном. Красиво звучит, да? — Сравнила тоже, — буркнул он, вставая с кровати. — Я тебе не твой Батя, Ума.       Она откинулась на подушки, склонив голову набок, и сладко протянула: — Ага, ты у нас честный, правильный… только вот без штанов на порог к Рите вышел. Борис резко посмотрел на неё, но уголки губ всё равно дрогнули. — Ты неисправима. — И ты тоже, — парировала она, — иначе бы не вляпался. Он вздохнул, махнул рукой и пошёл к кухне, бурча: — Лучше сделаю кофе, пока ты тут философией не задавила. Олеся усмехнулась ему в спину, но взгляд у неё был внимательный, почти тёплый.       На кухне пахло свежесваренным кофе и поджаренным хлебом. Борис наливал в кружки, когда Олеся, устроившись за столом в его футболке, лениво наблюдала за каждым его движением. — Ну и что теперь? — начала она, покачивая ногой. — На службе ты снова будешь «товарищ капитан», а я — «младший лейтенант»? Или как? Борис скосил взгляд и усмехнулся: — А как же иначе? На службе у нас устав, субординация. — Устав, — передразнила она, прикладываясь к кружке. — Ты сначала в меня кончил, не спросив разрешения, а теперь про устав вспоминаешь? Прямо святоша. Борис чуть не поперхнулся кофе, кашлянул, но быстро оправился: — Уманова, не перегибай. — А что перегибать? — прищурилась она. — Ты думаешь, мне легко будет потом смотреть тебе в глаза на построении? Стоять перед тобой «смирно», когда я видела тебя совсем… эм… не смирно. Он шумно выдохнул, качнул головой: — Вот именно поэтому мы должны держать дистанцию. — Дистанцию? — фыркнула она. — После всего, что было пару часов назад? Ну да, конечно. Давай ещё нарисуем мелом линию на полу и будем ходить по разные стороны.       Борис в ответ только ухмыльнулся и протянул ей тарелку с тостами: — Вот именно. С этой стороны — офицерская честь, с той — твои дурацкие шуточки. — Ага, — хмыкнула она, откусывая кусочек. — А между нами — твоя щепетильность и моя футболка без штанов. — Ума… — начал он, предупреждающе, но она перебила: — Ну чего ты, командир. Ты же сам сказал: я солдат удачи. А солдат удачи не по уставу живёт. Он про то, что ему в голову взбредёт. Он посмотрел на неё пристально, на мгновение задержав взгляд, и только тихо бросил: — Вот в этом и проблема. Олеся, нахмурившись, кивнула, но уже через секунду усмехнулась и, вытянув руку, ткнула его вилкой в бок: — Ладно, не морщи лоб. Мы же договорились: никаких драм. Шутки, сарказм и немного кофеина. — Тьфу на тебя, — буркнул Борис, но глаза у него смеялись.       Он поставил кружку на стол и присел напротив, сцепив пальцы в замок. Его спина по-прежнему хранила красные отметины от её ногтей, и, глядя на них, Олеся то ли гордилась собой, то ли чувствовала странное смущение. — Значит, — протянула она, делая вид, что тщательно намазывает тост маслом, — на службе у нас снова строгий режим. Ты — командир, я — подчинённая. Ни намёков, ни воспоминаний, ни уж тем более… — она нарочито замялась и вскинула на него глаза, — посторонних звуков из соседнего кабинета. — Именно, — коротко бросил Боря, но уголок его губ тут же дёрнулся. — Ну да, конечно, — хмыкнула она. — Ты вообще сам себе веришь, командир? Будешь стоять на построении, раздавать приказы, а в голове не всплывёт, как я ногтями тебе спину украсила? Борис кашлянул, словно собираясь возразить, но так ничего и не сказал. — Вот! — победоносно ткнула в его сторону ножом Олеся. — Значит, будем жить с этим воспоминанием. Так что никакой «дистанции» уже нет, забудь. Он чуть прищурился: — Ты опасная, Ума. Очень. — Ага, — сладко улыбнулась она. — Солдат удачи, всё помню. Вот только ты, командир, явно не везучий — связался со мной. — Не напоминай, — буркнул Боря и снова потянулся за кружкой. — Ещё пара таких ночей — и мне придётся уволиться из группы, потому что на субординацию будет плевать с высокой колокольни. Олеся напряглась, но прикрыла это язвительной улыбкой: — Ого, уже подумываешь сбежать? Красиво. Сначала — бах, и «девочка, держи меня крепче», а потом — «извини, устав не велит». — Перестань, — сказал он резко. — Никто сбегать не собирается. — Точно? — она наклонилась вперёд, опершись локтями о стол. — А то я уже представила: ты делаешь вид, будто ничего не было, а я потом, как дурочка, хожу и думаю — «а может, ему было всё равно?». Борис встретил её взгляд. Секунду, две он молчал, а потом хрипло усмехнулся: — Ума, если ты всерьёз думаешь, что мне было «всё равно», то ты вообще ничего не заметила.       Она прикусила губу, скрывая довольную улыбку. Но всё же не удержалась от финального подкола: — Ну, знаешь… когда мужчина кончает в женщину без разрешения — это сильно смахивает на отсутствие контроля, а не на особое отношение. — Уманова, — протянул Боря, склоняя голову набок, — ещё раз напомнишь про это — и я тебе лично лекцию по уставу прочитаю. В самых… живых иллюстрациях. — С картинками? — невинно хлопнула она ресницами. — С практикой, — отрезал он. Олеся прыснула, отпивая глоток кофе, и прикрыла смех ладонью. Но где-то глубоко внутри, за привычной иронией, тянулась тонкая жилка — почти страх. Страх, что он снова наденет маску «офицера», а она останется со своими чувствами одна.       Она смеялась. Честно, от души, с тем самым неприличным фырканьем, от которого у Бори всегда дёргался глаз. И вроде бы всё выглядело так, как всегда: она — острит, он — парирует, между ними — привычная дуэль. Только теперь это была не дуэль, а какая-то странная игра, в которой правила менялись на ходу. Олеся пыталась убедить себя, что у неё всё под контролем. Что да, они переспали. Ну и что? С кем не бывает. В её жизни секс — не событие, а скорее привычка. Иногда — оружие. Иногда — средство отвлечься от боли. Но с ним… с этим упрямым, угрюмым, правильным Бизоном — почему-то оказалось иначе.       Она смотрела, как он сидит напротив, спина ровная, взгляд цепкий, и вроде бы всё в нём прежнее — командир, скала, к которой не подкопаешься. Но она-то видела больше. Видела, как он сжимал зубы, чтобы не застонать от удовольствия. Видела, как дрогнули его руки, когда он в ней потерял контроль. Видела то, чего никто, кроме неё, не видел. И от этого внутри у неё всё сжималось. Ну вот, Умка, поздравляю. Ты сама себе яму вырыла.       Она понимала: теперь у неё нет привычного оружия. Раньше можно было пошутить, поиграть на нервах, поддеть — и остаться в безопасности. Но вчера она перешла ту черту. Теперь любое слово, любой его взгляд будут напоминать, что они были ближе, чем когда-либо могли позволить себе. И страшно было даже не это. Страшно — что ей нравилось. Чёрт подери, ей нравилось сидеть на кухне в его футболке, шлёпать босыми ногами по полу его дома, слышать, как он кашляет во дворе, прикуривая сигарету. Слишком по-домашнему. Слишком опасно.       Завтра он опять станет командиром. Будет орать, требовать, строить. А я? Я буду стоять по стойке «смирно» и делать вид, что мне всё равно. Хотя уже не всё равно. И это убьёт меня куда больнее пули. Она украдкой глянула на него. Он хмурился и, наверное, думал о своём. Может, о службе, может, о том, как убедить доктора допустить к заданиям раньше времени. Может, о ней. От этой последней мысли сердце у Олеси сбилось с ритма: А вдруг для него это была просто разрядка? Похоть, давно не было — и вот, рядом я. Слишком легко, слишком доступно. Он расслабился, получил своё, и всё. А я теперь сижу и строю иллюзии, будто это что-то значит.       Она сделала вид, что снова занята своей тарелкой, уткнулась в неё, лишь бы не выдать себя. Смешно. Уманова, великий солдат удачи, умеет обводить вокруг пальца кого угодно. Только не его. С ним ты всегда сама себе враг. И всё же… в глубине души теплела крохотная искра. Что если он тоже сейчас мечется? Что если для него это не просто похоть? Что если впервые в жизни этот упрямый Бизон тоже оступился — и вляпался в неё?       Он стоял во дворе, докуривал сигарету и злился. На себя, на неё, на всю эту чёртову ситуацию. Вот ты и доигрался, Тарасов. До сих пор всё было просто. Женщины в его жизни приходили и уходили. Были приятным фоном, разрядкой, способом не сойти с ума после заданий. Ни к одной он не привязывался, ни одна не оставляла следа. А теперь? Чёрт возьми, теперь он даже глаза закрыть не может, чтобы не услышать её стоны. Её голос. Её дыхание, сбившееся под ним. Он поморщился, будто от зубной боли. Ты дурак, Боря. Большой, здоровый, опытный дурак. Уцепился за девчонку, которая из себя делает «солдата удачи». Да она и есть — ветер, ураган, снесёт всё на пути. И тебя заодно.       Он прекрасно понимал: на службе всё изменится. Не сможет он теперь смотреть на неё так же. Каждый раз, когда она встанет рядом в строю, он будет вспоминать, как она выгибалась у него под руками. Каждый раз, когда она поднимет на него глаза, ему будет казаться, что она молча шепчет то самое «ещё». А ему ведь нельзя. Категорически нельзя. Не потому что устав, не потому что Батя спросит. А потому что это разрушит его самого.       Он провёл ладонью по лицу. Перед внутренним взглядом — её улыбка, наглая, дерзкая, и в то же время теплеющая, когда она думала, что он спит. А он слышал. Каждое слово. Не сможешь ты её отпустить, Бизон. Даже если решишь, что должен. Даже если завтра она снова будет язвить и строить из себя бесстрашную. Уже поздно. Ты влип. По самые уши. Он втянул дым, но табак не помог. Ничто не помогало. А где-то за его спиной, в доме, сидела Олеся — вся такая «безразличная», вся в шрамах и с этой своей чертовой улыбкой. И он знал: стоит ему вернуться — она снова заденет, снова подольёт масла в огонь. И он сорвётся. Опять.       Тарасов затушил сигарету в старой жестяной банке, что стояла на подоконнике, и вернулся в дом. Олеся сидела на диване, поджав под себя ногу, и смотрела на него с откровенным лукавством. — Ну что, командир, надышался дымком? — протянула она. — Или пытаешься задушить совесть? Боря фыркнул: — Совесть у меня крепче твоей дисциплины. — Ага, — ухмыльнулась она. — Только вот дисциплина у меня есть, между прочим. Я тебе об этом стояком всегда напомню. Он замер на полпути и прищурился: — Каким ещё стояком? — Ну… — она специально потянула паузу, поджимая губы, будто смаковала каждое слово. — Таким, который ты ловишь каждый раз, как смотришь на меня. Представь: утро, построение, Кот справа, Физик слева, а у тебя в штанах предатель поднимает голову. Как ты группе объяснишь? Скажешь, что это автомат перезарядился? Она прыснула со смехом, но взгляд держала на нём. Вызов. Чистый вызов. — Уманова… — голос у него сорвался на низкий глухой рык. — Ты нарываешься. — Нарываюсь? — она сделала невинные глаза. — Да я забочусь! Командир, ну как ты с таким «боекомплектом» на задание пойдёшь? Вдруг зацепишься не тем концом?       Боря мотнул головой и подошёл ближе, упёршись руками по обе стороны от её плеч. Наклонился так, что она ощутила его дыхание. — Ещё одно слово, Ума… и я забуду, что у тебя дырка в боку. — Ага, — её улыбка стала шире. — Боишься, что не выдержишь?       Он задержал взгляд на её губах. И понял, что уже давно не выдерживает. Что каждое её слово — как зажигалка к фитилю. — Знаешь, чем ты опасна? — прошептал он. — Чем? — шепнула она в ответ, не отводя взгляда. — Тем, что я уже не думаю о том, что будет на службе. Не думаю о субординации. Я думаю только о том, как заткнуть тебя. — Так попробуй, — усмехнулась она. — Или опять спишешь на устав?       Её дерзость резанула по нервам — но уже не от злости. Он видел, как в её глазах прячется не только вызов, но и жажда. Та же самая, что разрывала его изнутри. Он знал, что она специально его заводит. Эти ехидные, насмешливые реплики Олеси били точно в цель: она отлично чувствовала, где именно у него слабое место. — Ну и что ты будешь делать, Боря, когда при всех у тебя на мне встанет? — её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но с такой издёвкой, что у него по коже пробежал ток. — Объяснишь группе, что это от переутомления? Или скажешь, что у меня такая… форма камуфляжа?       Он резко развернулся к ней. Уму будто обдало волной тепла, когда он шагнул ближе, сократил дистанцию до минимума. Его взгляд был тяжелым, тёмным, и в нём читалось то, что она сама только что пыталась в нём вызвать. — Знаешь, Уманова, иногда твой язык — это самое опасное оружие, — процедил он, хватая её за затылок.       Она не успела даже хмыкнуть, как его рот накрыл её, заставив замолчать. Поцелуй вышел грубым, почти болезненным, с яростью и жадностью, будто он хотел вырвать из неё все эти насмешки. Но этого оказалось мало. Его ладонь скользнула ниже, сжал её шею, слегка запрокинув голову. Ума рванула воздух ртом, пытаясь что-то вымолвить, но он не дал. — Хочешь играть? — пробормотал он ей в губы. — Игры будут по моим правилам.       Олеся хотела было огрызнуться, но его резкость лишила её возможности продолжать дразнить. В следующее мгновение она оказалась на коленях перед ним — не потому что он силой заставил, а потому что её саму свело от того, как властно он умел брать контроль. Она взглянула снизу вверх, с вызовом и искоркой в глазах. — Думал, я испугаюсь? — усмехнулась она, но уже тянулась к его ширинке.       Он только сильнее сжал её волосы, направляя и удерживая, показывая, что в этот момент она принадлежит ему. Её губы сомкнулись на нём жадно, так, будто она сама всё это время только и ждала момента, чтобы лишить его контроля. Горячее дыхание, влажность и мягкость её рта ударили в голову сильнее любого алкоголя. Боря сжал челюсти, выругался себе под нос, но остановить её уже не мог.       Она двигалась уверенно, то ускоряясь, то замедляясь, играясь с ним, будто нарочно выводила из себя. С каждым её движением он чувствовал, как теряет самообладание, а она наслаждается этим. — Ума… — выдохнул он, запустив пальцы в её волосы и заставив голову двигаться в нужном ритме.       Но она не спешила подчиняться полностью. То отстранялась, обводя его языком так, что по спине у него пробегали мурашки, то снова брала глубже, словно проверяла его предел. Чёртова девчонка… — мелькнуло в его голове. — Она и здесь умудряется держать контроль. Олеся, подняв на него глаза снизу, видела, как он борется с собой. Вены на шее, тяжёлое дыхание, сжатые кулаки — он был на грани. Её это только заводило. — Ну что, Тарасов, — прохрипела она, едва отстранившись, проводя языком по губам. — Как ты потом объяснишь это «переутомлением»? Боря резко потянул её за волосы, не давая договорить, и снова глубоко вошёл ей в рот. — Заткнись, Уманова, — выдохнул он сквозь зубы. — Сейчас ты делаешь только то, что я скажу.       Она послушалась. На этот раз полностью. В её движениях больше не было насмешки — только горячая покорность, от которой у него сносило крышу. И когда она усилила ритм, он понял, что сдержаться уже не сможет. Взрыв накрыл его внезапно, мощно, заставив выгнуться и рвануть воздух полной грудью. Он кончил в неё, крепко удерживая её голову, и в этот момент мир вокруг перестал существовать. А она, сглотнув и едва отдышавшись, снова посмотрела на него снизу — с тем самым упрямым огоньком в глазах. — Вот так-то, Бизон, — хрипло сказала она. — Теперь каждый раз, как увидишь меня на службе… вспомнишь.       Олеся откинулась на спину, запрокинула голову и глубоко вдохнула. Её дыхание было всё ещё сбито, губы горели, язык ощущал солоноватый вкус его семени — и это, черт возьми, возбуждало её ещё сильнее, чем сам процесс. Внутри неё всё дрожало: от удовольствия, от адреналина, от того, что она только что сделала. Ну и дурочка же я… — пронеслось в голове. — Какого чёрта вообще? Это ведь Бизон. Бизон, мать его! Самый черствый, самый закрытый, самый «не тронь меня руками» мужик из всех, кого я встречала. А я сейчас стояла на коленях и делала ему минет, будто… будто это было самое естественное на свете.       Она прикрыла глаза, но тут же открыла снова — взгляд сам скользнул на него. Боря стоял, тяжело дыша, опершись рукой о стену, словно только что выжил из себя все силы. Его грудь ходила ходуном, на лице — смесь усталости, наслаждения и злости на самого себя. Боже, какой он красивый… — пронеслось неожиданно. Её будто током ударило от самой мысли. Она всегда считала его грубым, неприятным, даже отталкивающим. Да, он был сильным, мужественным, но слишком правильным, слишком «не для неё». И вот сейчас, когда она видела его вот так — без маски, с растрёпанными волосами, с дрожью в руках — её тянуло к нему, как магнитом. В груди защемило.       Стоп. Это не то. Это просто секс. Просто адреналин. Мне всегда нравилось играть на грани, доводить людей, особенно таких, как он. Сильные ломаются интереснее. Да и что это меняет? Мы не пара. Он — Бизон, я — Ума. Мы просто по дурости дали волю телу. Вот и всё. Но внутри что-то упрямо возражало. Воспоминание о том, как он резко потянул её за волосы, как заставил подчиниться, как в его голосе прозвучало это «заткнись» — не жестоко, а хрипло, срываясь на рычание, — пробрало её до дрожи. Она ведь всегда гордилась тем, что никому не позволяла собой командовать. Но сейчас… она наслаждалась этим. И это пугало. — Ну что, Умка, довольна собой? — голос Бориса прорезал её мысли, он уже натянул штаны и пытался казаться спокойным. Она усмехнулась, привычно натянула маску дерзости: — Более чем. Ещё немного — и можно будет медаль просить за «успокоение зверя». — Осторожней, — хмыкнул он, проходя мимо. — Зверь может и покусать. Она смотрела ему вслед, на его спину, где всё ещё проступали следы её ногтей, и улыбалась. Но внутри было не до смеха: Я сделала глупость. И, чёрт возьми, хочу её повторить.       Боря вернулся в комнату, потянулся и тяжело опустился на стул рядом с кроватью. В руке сигарета догорала, пальцы пахли табаком. Он бросил быстрый взгляд на Олесю — и поймал её пристальный, слишком внимательный, почти голодный взгляд. — Чего таращишься? — буркнул он, прикрываясь привычной маской. — Считаю царапины, — лениво протянула она, кивнув на его спину. — Красиво получилось, как художественная резьба. Могу выставку устроить. — Угу. В местной поликлинике, — хмыкнул он. — Тема: «Безумие в условиях больничного». Она засмеялась, подтянула колени к груди, и футболка предательски задралась выше бедра. Боря заметил краем глаза — и снова отвёл взгляд. — Ты серьёзно думаешь, что я удержусь, пока ты так ходишь? — рыкнул он. — Ага, — ухмыльнулась она. — Потому что у тебя дисциплина. И сломанные рёбра. — Ты прямо наслаждаешься этим фактом, да? — О, ещё как, — подмигнула она. — Обычно меня мужчины пугают своим напором. А тут — наоборот: я могу тебя дразнить, и максимум что ты сделаешь — это начнёшь читать лекцию про устав. — Не зарекайся, Умка, — проворчал он, но уголок губ всё-таки дёрнулся. Она прикусила губу, будто проверяя его на прочность. — Слушай, а это же получается, мы оба… в официальном отпуске по состоянию здоровья. Никто нас не дёргает, никто не проверяет. — Ну да, — насторожился Боря. — И что? — А то, что мы можем выздоравливать как угодно, — она развела руками, улыбаясь невинно и одновременно слишком откровенно. Он провёл ладонью по лицу, сдерживая смешок. — Ты неисправима. — А ты предсказуем. Стоит мне вспомнить, как ты застонал, когда я… ну ты понял, — она театрально закатила глаза. — Всё, капитан, теперь я знаю твоё слабое место. — У тебя память, как у сапёра, — усмехнулся он. — Всё в одну тетрадку, да? — Ага, — лукаво поджала губы она. — Но эту «запись» я точно перечитывать буду часто.       Между ними повисла пауза. Не угрожающая и не тяжёлая, а наоборот — сладкая, тянущая. Боря поймал себя на том, что ему не хочется её прерывать. И что теперь? — промелькнула у него мысль. — Будем вот так валяться, сшибать друг друга словами, а ночью — снова… Он сжал кулаки и вздохнул. — Слушай, Умка, — начал он, но она тут же перебила: — Нет, подожди, дай угадаю. Ты хочешь сказать, что это всё «ошибка» и «надо держать дистанцию»? — А ты, похоже, сама веришь в обратное, — прищурился он. — Может, и верю, — не отводя взгляда, ответила она. — Но точно знаю: пока мы сидим здесь, на больничном, у тебя нет шансов «держать дистанцию». Он шумно выдохнул и откинулся назад. — Господи, за что мне это наказание? — А это не наказание, Борь, — она протянулась к нему, шаловливо ткнула пальцем в его грудь. — Это лечебная терапия.       Вечер тянулся лениво. Дом был тихим, словно сам подстраивался под их «режим восстановления». Олеся, устроившись на диване, что-то листала на телефоне, то и дело усмехаясь под нос, а Боря сидел рядом, пил чай и делал вид, что ему безразлично, но в уголке глаза мелькал интерес. — Чего там? — спросил он, не выдержав. — Мемы, — ответила она с деланным равнодушием. — Но тебе они всё равно не понравятся, ты же старый зануда. — Угу, — хмыкнул он. — А ты всё ещё ребёнок, которому смешно от картинок с котиками. Она фыркнула и, не глядя, ткнула его носком ноги в бок. Боря поймал её ступню ладонью, крепко удержал, и Олеся вскинула голову. — Ты чё, совсем? — прищурилась она. — Совсем, — спокойно сказал он, но отпускать не спешил. Взгляд в упор, слишком долгий. Она хотела было пошутить, но язык будто прилип к нёбу. В груди — странный комок.       Он резко отпустил её ногу и встал. Несколько секунд просто стоял, глядя на неё сверху вниз. Потом коротко сказал: — Пошли. — Куда? — машинально спросила она. — В мою комнату. — Борь, — она попыталась отшутиться, — я, конечно, не против, но ты… — Ума, — перебил он, в голосе впервые за долгое время не было ни сарказма, ни злости, только твёрдость. — Пошли.       Он протянул ей руку. Она поколебалась — и всё же встала. Он не тянул её силой, но шаг его был настолько решителен, что Олеся почти не сопротивлялась. Вошли в комнату. Он закрыл дверь и повернулся к ней. — Я не про это, — сказал он, глядя прямо. — Не про то, о чём ты подумала. Она смутилась, впервые за день опустив глаза. — А про что? Он подошёл ближе, почти вплотную, и коротко вдохнул её запах — её волосы всё ещё пахли шампунем, а кожа — чем-то тёплым, домашним. — Я просто хочу, чтобы ты была рядом. — Его голос звучал низко, глухо, почти срывался. — Не как напарница. Не как солдат. Просто… как ты.       У Олеси сжалось горло. Она выдохнула, не зная, что сказать. И только шагнула ближе сама — так, что их плечи коснулись. — Ну и ладно, — шепнула она. — Я не против. Он вздохнул с облегчением, обнял её осторожно, будто боялся сломать, и повёл к кровати. Они легли рядом, не раздеваясь, просто прижавшись. Она — тёплая, живая, с едва слышным биением сердца. Он — сильный, но в этот момент странно уязвимый. — Знаешь, Ума, — прошептал он, засыпая, — вот так ты опаснее, чем с оружием. Она улыбнулась, ткнувшись носом в его грудь. — Знаю.       Сначала лежали тихо, почти чинно. Боря на спине, руки за головой, будто пытался держать дистанцию даже в кровати. Олеся рядом, на боку, сжалась, стараясь не задевать его раненые рёбра. — Так мы и будем валяться, как два чурбана? — тихо пробормотала она. — А как ты хотела? — буркнул он. — Я весь в синяках, ты с дыркой в боку. Романтика, чёрт возьми.       Она хихикнула и чуть подвинулась ближе. — Ну, я хотя бы могу погреться. — Ты и так всё время горячая, — проворчал он, но руку всё же опустил на её талию. Осторожно, как будто боялся, что она растворится. — Вот, другое дело, — шепнула она, устроившись щекой у него на груди.       Первые десять минут они лежали почти идеально. Но потом началось. — Тарасов, ты храпишь, — недовольно пробормотала она. — Не ври, — он даже не открыл глаз. — Это ты зубами скрипишь. — Я не скриплю! — А я не храплю. Она ткнула его пальцем в бок, он тихо чертыхнулся. — Ай! Женщина, ты совсем? У меня там ребро треснутое! Олеся прыснула от смеха и поспешно прижалась сильнее. — Прости-прости. Буду лежать смирно.       Прошло ещё немного времени. Она ворочалась, он вздыхал. Наконец Боря сдался. — Ума, если ты сейчас ещё раз дернешься, я свяжу тебя простынёй. — Попробуй, — она улыбнулась в темноте. — А вдруг понравится?       Он закрыл глаза и постарался не рассмеяться. — Господи, что ж я за жизнь себе выбрал… Но стоило ей чуть сильнее уткнуться носом в его грудь, как дыхание выровнялось. Он поймал себя на мысли, что впервые за долгое время засыпает спокойно. Без таблеток, без тревог, без бесконечной внутренней суеты. Просто рядом с ней. А она, слушая размеренное биение его сердца, вдруг подумала: «Вот так, наверное, и выглядит дом». И оба незаметно для себя провалились в сон — переплетённые, смешные в своей «несовместимости», но до странного правильные друг для друга.