Пролог: Сахар, специи и пепел

Дождь в Таунсвиле всегда был другим. Он не был чистым, освежающим ливнем, смывающим грязь и грехи города. Нет, таунсвилльский дождь был кислым, мелким, настырным. Он не очищал, а размазывал копоть по стёклам небоскрёбов, превращая огни рекламных билбордов в расплывчатые, болезненные пятна. Он просачивался под воротник, цеплялся за кожу мерзкой, холодной пленкой, напоминая каждому, что даже небо здесь плачет не от боли, а от циничного равнодушия. Блоссом шла по мокрому асфальту, и каждый её шаг отдавался в висках тупой, нарастающей тяжестью. Десять часов. Десять часов бессмысленных совещаний, кип бумаг, притворных улыбок и такого же притворного внимания к словам начальника, который, казалось, получал садистское удовольствие, растягивая время. Она была последней, кто покинул офисное здание. Охранник, сонный и апатичный, кивнул ей на прощание, щёлкнул замком, и массивная стеклянная дверь закрылась за её спиной с тихим шипением, словно отсекая её от одного мира и выбрасывая в другой. В настоящий. Она остановилась под козырьком, закуталась плотнее в лёгкое пальто — оно не спасало от сырости, но создавало иллюзию защиты — и зажгла сигарету. Проклятая привычка, подхваченная от отчаявшихся коллег в попытке хоть как-то пережить восьмичасовой ад. Дым, едкий и горький, смешивался с влажным воздухом, заполняя лёгкие. Она затянулась, закрыла глаза. За десять лет геройская карьера сменилась карьерой офисной, и порой она не могла решить, какая из них была более изматывающей. По крайней мере, в битве с Моджо Джоджо все было понятно: есть цель, есть план, есть результат. В офисе же была только бесконечная, сизифова возня с цифрами и отчётами, которые никому не были нужны, но которые нужно было делать, потому что так было заведено. Мысленно она уже была дома. Эта мысленная картинка была её единственным спасением, маленьким обезболивающим, которое она принимала каждый вечер. Она представляла себе тёплый свет в окнах их старого, немного обветшалого, но такого уютного дома. Профессор, её папа, наверняка сидит в своём кресле-качалке, уткнувшись в какой-нибудь научный журнал, на носу очки, которые он вечно забывал поправить. От него пахло бы старой бумагой, чернилами и чем-то неуловимо родным, отцовским. А сестры… Баблз, наверное, возится на кухне, пытаясь испечь новое печенье по какому-нибудь замысловатому рецепту, который нашла в интернете. Весь дом наполнялся бы ароматом ванили и сгоревшего сахара, потому что она вечно что-то забывала в духовке. А Баттеркап… Баттеркап либо смотрела бы какой-нибудь боевик с невыносимой громкостью, либо, раскинувшись на диване, дразнила Баблз, пока та с пеной у рта доказывала, что кексы — это серьёзно. Они будут жаловаться на то, что она задержалась. Баттеркап буркнет что-то про «зазнайку, которая вечно важничает с работой», Баблз посмотрит на неё своими большими голубыми глазами и спросит, не устала ли она. А папа снимет очки, устало протрёт переносицу и скажет: «Ужин в духовке, дочка. Разогрей». Эта картинка была настолько яркой, настолько реальной, что на мгновение она почти почувствовала исходящее от неё тепло. Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. Все было не идеально. Они ссорились, спорили, могли неделями дуться друг на друга из-за ерунды. Но это был их дом. Их крепость. Единственное место во всей вселенной, где Блоссом могла перестать быть лидером, героем, старшей сестрой. Где она могла быть просто… собой. Уставшей двадцатичетырехлетней девушкой, которая хочет тишины, тарелки тёплой еды и возможности ни о чем не думать. Сигарета догорела, обжигая пальцы. Она резко стряхнула окурок, и тот, описав крошечную огненную дугу, утонул в луже. Пора было двигаться. Она не полетела. С тех пор, как городская администрация начала кампанию по «регулированию лиц с особыми способностями», демонстративное использование сил было верным способом привлечь внимание патрулей. Внимание патрулей означало допросы, бумажную волокиту, унизительные проверки. Проще было ходить пешком, как все. Как обычный человек. Она свернула с центральной улицы в лабиринт более тёмных, тихих переулков, которые сокращали путь к их дому. Здесь пахло мусором, влажным кирпичом и чужими жизнями. Где-то за стеной плакал ребёнок, из приоткрытого окна второго этажа доносились звуки телевизора. Обычная жизнь. Та, за которую они когда-то сражались. Теперь она казалась Блоссом какой-то чужой, недостижимой планетой, на которую она смотрела через толстое стекло иллюминатора. И вот она увидела его. Их дом. Он стоял в стороне от других, окружённый небольшим садом, который Профессор когда-то с любовью возделывал, а теперь лишь изредка подстригал разросшийся газон. Свет в гостиной горел. Тёплый, жёлтый, приветливый. Ещё один шаг, и она услышит голоса. Еще один шаг, и запах ужина пробится сквозь запах дождя. Но что-то было не так. Она остановилась у калитки, и рука, протянутая к железной щеколде, замерла в воздухе. Тишина. Не та благословенная тишина, которая наступает, когда все спят. А какая-то… гробовая. Глухая. Даже дождь, барабанивший по крыше, казалось, поглощался этой тишиной, не в силах её нарушить. Она отогнала предчувствие. Усталость, не более. Переутомление. Они, наверное, уснули перед телевизором. Или Баблз заставила всех смотреть какой-нибудь старый мультфильм, и они заснули на диване, как это часто бывало в детстве. Она толкнула калитку. Скрип, который она слышала тысячу раз, на этот раз прозвучал оглушительно громко, пронзительным воплем, разрывающим тишину. Она вошла во двор, по мокрой гравийной дорожке подошла к входной двери. Дверь была не заперта. Это тоже было странно. Папа всегда запирал ее на ночь. «Наверное, ждал меня», — подумала она, и сердце сжалось от внезапной, беспричинной нежности. Она толкнула дверь. Тёплый воздух, пахнущий домом, ударил ей в лицо. Но в этот запах вплеталось что-то чужеродное. Резкое, металлическое. Знакомое до тошноты. Запах озона. Запах использованной суперсилы. Не их. «Баттеркап, опять ты…» — началось было в голове, но мысль оборвалась. Она вошла в прихожую. Пальто повисло на вешалке само собой, по привычке. Она сделала несколько шагов по коридору в сторону гостиной. — Пап? Я дома, — голос прозвучал хрипло, негромко. Ответа не было. Только тишина, давящая на барабанные перепонки. Она заглянула в гостиную. Телевизор был выключен. На столе стояла кружка с недопитым чаем Профессора. Кресло-качалка было пусто. Книга валялась на полу, раскрытая, как мёртвая птица. Тогда она пошла на кухню. И мир остановился. Первое, что она увидела, была Баблз. Она лежала на кафельном полу, раскинув руки, словно собиралась взлететь. Её светлые волосы растрепались, и в них, как чудовищные лепестки, застряли осколки разбитой сахарницы. Её голубые глаза, всегда такие ясные и добрые, были широко открыты и смотрели в потолок с выражением не детского удивления, а взрослого, леденящего ужаса. На её жёлтом платье, прямо в области сердца, расплывалось алое пятно. Небольшое, аккуратное, словно от пули, выпущенной снайпером. Но Блоссом знала — это не пуля. Это был сфокусированный энергетический луч. Точечный, смертельный удар. Время замедлилось, превратившись в тягучую, плотную массу. Она не дышала. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Он просто фиксировал детали, как бездушная камера. Поворот головы. Медленный, скрипучий. Профессор. Он сидел за кухонным столом, склонив голову на руки, как будто уснул над газетой. Но из-под его головы по старому дереву столешницы стекала тёмная, почти чёрная жидкость. Его заслуженное, седое темя было проломлено чем-то тяжелым и тупым. Рядом с его рукой лежала полуочищенная картофелина и нож. И Баттеркап. Она не сдалась без боя. Это было видно по всему. Кухня выглядела как после мини-торнадо. Шкафы были сорваны с петель, посуда разбита, на стенах остались следы от энергетических сфер. Она отступила в угол, спиной к холодильнику, и умерла там, с оскалом ярости на лице, со сжатыми кулаками. Её тёмные волосы были опалены. На её теле было несколько таких же аккуратных, смертельных ожогов, как у Баблз, но также и рваные раны, словно от когтей или лезвий. Она сражалась до конца. Она всегда сражалась до конца. Блоссом стояла посреди этого ада. Она не чувствовала ног под собой. Не слышала собственного сердца, которое, казалось, разорвалось в груди, не успев забиться в панике. Была только тишина. Та самая тишина, что встретила ее у калитки. Только теперь она была наполнена смыслом. Она была звуком смерти. Она не закричала. Не зарыдала. Она просто стояла. Минуту. Две. Десять. Она смотрела на сестёр. На отца. И её разум, её предательский, аналитический разум, начал свою работу. Он, как хладнокровный следователь, стал восстанавливать картину произошедшего. Пришли ночью. Вооружённые. Специально обученные. Возможно, те самые «регуляторы», которых нанял новый мэр. Они вошли под предлогом проверки. Папа впустил их. Завязался разговор. Баттеркап, вспыльчивая, гордая Баттеркап, не выдержала. Сказала что-то резкое. Одно слово. Одно-единственное грубое слово было воспринято как угроза. И они… они просто выполнили свой протокол. Обезвреживание особо опасных лиц с применением летальной силы. Они убили Баблз первой. Самую безобидную, самую добрую. Точечный удар в сердце. Быстро, эффективно. Потом набросились на Баттеркап. Она сопротивлялась. Они измотали ее, добили. А Профессора… Профессора убили просто так. Как свидетеля. Как создателя того, что они пришли уничтожить. И она, Блоссом, в это время подписывала бумаги. Слушала бесконечные отчёты. Пила кофе из автомата. В её груди что-то сломалось. Не физически. Что-то гораздо более важное. Та часть, что отвечала за надежду, за веру, за любовь, была вырвана с корнем, оставив после себя черную, безвоздушную пустоту. Она не чувствовала боли. Не чувствовала горя. Она чувствовала… ничего. Абсолютное ничто. Она была пустым сосудом, в который медленно начинал заливаться жидкий, всепоглощающий азот. Она медленно, на автомате, подошла к телу Баблз. Опустилась на колени. Ее пальцы сами потянулись к знакомому голубому банту, который та всегда носила. Он был чуть помят. Она расстегнула застёжку, вынула его из волос сестры. Потом встала, подошла к Баттеркап. Та все еще сжимала кулак. Блоссом разжала окоченевшие пальцы и увидела в них маленькую золотую серьгу-кольцо, которую Баттеркап любила носить в правом ухе. Она вынула её. Она вдела серьгу Баттеркап в своё собственное правое ухо. Голубой бант Баблз механически прицепила к своим рыжим волосам, на место своего красного. Ей стало плохо. Её стошнило прямо на окровавленный пол. Но даже рвота была какой-то беззвучной, сухой, без эмоций. Она подняла голову и оглядела кухню. Их дом. Их крепость. Теперь это была просто скорлупа. Гроб. И он должен был исчезнуть. Она не позволит им прийти сюда снова. Не позволит каким-то чиновникам описать имущество, выбросить их вещи на свалку, а их тела… их тела отправить в морг для опытов или в безымянную могилу. Нет. Она знала, что делать. Она встала. Её движения были резкими, точными, лишёнными всякой плавности. Она пошла по дому, собирая все, что могло гореть. Старые газеты, книги, деревянные стулья, занавески. Она сложила все это в центре гостиной, создав гигантский погребальный костёр. Она не плакала. Её лицо было маской из мрамора. Потом она вернулась на кухню. Она не смотрела на их лица. Она просто брала их на руки. Сначала Баблз. Она была такой лёгкой. Блоссом отнесла её в гостиную, уложила на приготовленный костёр. Потом Баттеркап. Та была тяжелее. Ее сжатые кулаки, ее поза борца даже в смерти. И, наконец, Профессора. Его седую голову она прижала к своему плечу на мгновение, ощутив последнюю, ледяную близость. Она уложила их рядом. Семья. Вместе и в смерти. Она стояла перед ними, глядя на троих самых дорогих людей в ее жизни, которые теперь были просто холодной плотью. Она подняла руку. И сконцентрировалась. Не на силе. Сила была ни при чем. Она сконцентрировалась на пустоте внутри. На холоде, который вытеснил все остальное. Она выпустила его. Не луч, не удар. Она выпустила саму суть своего нынешнего существа. Из ее ладони вырвался сноп ослепительно белого пламени. Но это был не огонь жары. Это был огонь абсолютного нуля. Пламя криокаустики. Оно не горело в привычном смысле. Оно мгновенно испаряло материю, превращая её в мелкую, белую пыль, в пепел. Дерево, ткани, плоть — все рассыпалось под его воздействием. Она вела лучом, как скальпелем, методично, безжалостно. Она кремировала их. Сама. Своими руками. Своей силой. Это был последний долг. Последний акт любви, который она могла для них совершить. Обеспечить им чистый уход. Не дать надругаться над их памятью. Когда все было кончено, на полу гостиной лежала лишь небольшая кучка белесого пепла и три тёмных пятна оплавленного пола. Дом вокруг был не тронут. Она уничтожила только то, что было дорого. Она повернулась и вышла. Не оглядываясь. Она шла по тёмным переулкам, которые всего час назад вели её домой. Теперь дома не было. Нигде. Дождь все так же моросил. Он смывал с её лица слезы, которых она не чувствовала. Она шла, не зная куда. Её красный бант был заменён на голубой. В ухе болталась золотая сережка Баттеркап. Её душа умерла там, на кухне, вместе с ними. Тело же продолжало двигаться, подчиняясь древнему инстинкту выживания. Но что оставалось выживать, когда жизнь была обращена в пепел? Она шла вперед, в ночь, в дождь, в новую, беспросветную реальность. Одна.