Глава 1: Криокамера для одной

Она не помнила, как добралась до своей квартиры. Последнее, что отложилось в памяти — это дождь, превращающий пепел на ее ладонях в липкую серую грязь. Потом — лестничная клетка, запах затхлости и вареной капусты, дрожь в пальцах, не желавших попадать ключом в замочную скважину. И вот — тишина. Не та, давящая, гробовая тишина из дома Профессора, а знакомая, пустая тишина ее собственного одинокого жилища.   Дверь закрылась с глухим щелчком, отрезав ее от внешнего мира. Блоссом прислонилась спиной к дереву, выдохнула, и только тогда поняла, что не дышала все это время. Воздух в квартире был холодным и спертым. Она не включала свет. Свет был не нужен. Лунные лучи, преломляясь в струях дождя на окне, отбрасывали на пол призрачные, изломанные тени. Этого было достаточно, чтобы видеть.   Она стояла так, может быть, минуту, может быть, час. Время потеряло свою линейность, расплылось в густой, тягучей массе. Потом ее ноги сами понесли ее вперед, по отработанному годами маршруту: прихожая, коридор, кухня. Она прошла мимо дивана, мимо книжных полок, не глядя на них. Рука нащупала выключатель на кухне. Щелчок. Яркий, режущий свет люстры заставил ее зажмуриться.   Все было так, как она оставила утром. Чистая, почти стерильная поверхность. Чашка в раковине. Никаких следов катастрофы. Никаких признаков того, что мир снаружи перевернулся. Эта обыденность была самым чудовищным из всего, что случилось сегодня.   Ее живот свело от голода. Автоматизм. Тело требовало топлива, несмотря на то, что душа была мертва. Она открыла холодильник. Ослепительно белый свет, запах остывших продуктов. Она уставилась на содержимое: баночка с солеными огурцами, пачка масла, яйца. Все это вызывало тошноту. Она захлопнула дверцу. Повернулась к шкафу, достала бутылку дешевого виски, оставшуюся с прошлого Нового года, когда они с сестрами… Она резко отдернула руку, будто обожглась о стекло. Мысль оборвалась, не успев сформироваться.   Она налила виски в ту самую чашку из раковины, сполоснув ее под краном. Жидкость пахла спиртом и тоской. Она сделала глоток. Обжигающе, горько. Второй глоток. Третий. Тепло разлилось по желудку, но не смогло пробиться сквозь ледяную броню, сковывавшую ее изнутри. Алкоголь был просто еще одним анестетиком, таким же бесполезным, как и все остальное.   Она потушила свет и пошла в спальню. На ходу скинула с себя мокрую, пропахшую дымом одежду, оставив ее лежать на полу комком. Надела старую, растянутую футболку. Легла на кровать. Глаза широко открыты, смотрят в потолок.   И тут началось.   Тишина стала звенящей. Из нее стали проступать звуки. Не настоящие, а те, что рождались в ее голове. Хруст кости под тяжелым предметом. Шипение энергетического разряда. Тихий, детский вздох Баблз, обрывающийся на полуслове. Яростный крик Баттеркап, который внезапно обрывался.   Она вжалась головой в подушку, зажмурилась. «Прекрати. Прекрати. Прекрати». Но мозг, ее предательский, аналитический мозг, отказался подчиняться. Он, как садистский проектор, стал показывать ей картинки. Не те, что были на кухне, а те, что, по ее мнению, предшествовали им. Лица людей в форме. Холодное оружие в руках. Уверенные движения профессионалов, выполняющих приказ. Баттеркап, бросающаяся вперед. Вспышка света. Падение.   Она сжала кулаки. Гнев. Чистый, белый, яростный гнев закипел в ней, сметая на миг онемение. Проклятые! Твари! Они убили их! Они убили ее семью! Она вскочила с кровати. Энергия рвалась наружу. Она с силой швырнула чашку с недопитым виском в стену. Стекло разлетелось с удовлетворяющим звоном, оставив на обоях бурое пятно.   Она тяжело дышала, стоя посреди комнаты, готовая крушить и ломать. Она хотела найти виновных. Она хотела сжечь весь этот город дотла, чтобы он разделил участь ее дома. Ее ладони сжались, и между пальцами заплясали крошечные молнии. Она была полна силы. Силы, которой не для кого было больше применить.   И тут же гнев иссяк. Так же внезапно, как и появился. Его сменила всепоглощающая, удушающая апатия. Какая разница? Что изменится от того, что она сломает эту комнату? Они не вернутся. Никогда.   Она медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к той самой стене, в которую только что бросила чашку. Холод от штукатурки проникал сквозь тонкую ткань футболки. Она обхватила колени руками, прижалась к ним лбом. Она сидела так, не двигаясь. Тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью.   Именно в этот момент она почувствовала холод. Не тот, что снаружи. Другой. Внутренний. Он исходил из самой ее сердцевины, из той черной дыры, что образовалась на месте души. Он был живым, пульсирующим. Он требовал выхода.   Она не сопротивлялась. Ей было все равно.   Она просто сидела, глядя в темноту перед собой. И холод начал материализоваться. Сначала это было едва заметное белое пятнышко на обоях напротив. Иней. Потом еще одно. Тонкие, изящные ледяные узоры поползли по стене, как паутина. Они росли, усложнялись, переплетались между собой. Скорость их распространения нарастала.   Она наблюдала за этим процессом со стороны, с холодным, почти научным интересом. Ее дыхание стало ровным. На выдохе изо рта вырывалось маленькое облачко пара. Температура в комнате стремительно падала. Стекло на окне покрылось густым, непрозрачным налетом мороза. Влажность воздуха сконденсировалась и превратилась в миллиарды мельчайших ледяных кристаллов, которые медленно оседали на все поверхности.   Она сидела в центре этой рождающейся зимней сказки, не чувствуя холода. Он был частью ее. Ее кожа была холодной, как мрамор. В волосах заплелись снежинки. Голубой бант Баблз, прикрепленный к ее рыжим прядям, покрылся изморозью и затвердел.   Через несколько часов комната превратилась в грот. Стены, потолок, пол — все было сковано толстым слоем льда. Предметы интерьера стали скульптурами, призрачными очертаниями в ледяной пещере. Ее собственная криокамера. Самостоятельно созданная тюрьма, идеально отражающая ее внутреннее состояние.   Рассвета она не видела. Лед на окнах не пропускал свет. Но где-то за стенами квартиры город начинал просыпаться. Где-то ехали на работу люди, которые ничего не знали. Где-то новый мэр, наверное, пил кофе и читал отчет о «успешной операции по нейтрализации угрозы».   А Блоссом сидела на полу своей ледяной тюрьмы, не чувствуя ни голода, ни жажды, ни усталости. Она была просто точкой сознания в бескрайней, белой пустоте. Первая ночь ее новой жизни подошла к концу. Впереди были еще сутки. И еще. И еще. Бесконечная череда одинаковых, ледяных мгновений.   Она закрыла глаза. Иней на стенах потрескивал, нарастая. Это был единственный звук, что сопровождал ее одиночество. Звук замерзающей души.