Глава 11: Спирт для дезинфекции души

Ночь после игровой сессии была тревожной, но не из-за кошмаров Блоссом. Ангар напоминал штаб перед десантной операцией. Бутч, заступив на дежурство, не курил и не шатался у входа, а сидел на ящике, вцепившись взглядом в смотровую щель в воротах, его поза была напряженной, как у пружины. Брик не спал, он методично, раз за разом, проверял снаряжение в тревожных рюкзаках, раскладывая и снова упаковывая содержимое, сверяясь с невидимым списком в голове. Даже Бумер, обычно отключавшийся как ребенок, ворочался на матрасе, его сон был прерывистым и поверхностным. Блоссом не спала тоже. Она сидела в своем кресле, но не в ступоре. Она слушала ночные звуки города, доносившиеся сквозь стены: отдаленный гул моторов, лай сторожевых собак, одинокий гудок поезда. Каждый звук она анализировала, фильтровала, пытаясь определить, представляет ли он угрозу. Ее разум, разбуженный тактической задачей, больше не желал бездействовать. Он требовал работы, как требует ее натренированная мышца. Под утро, когда серый свет только начал размывать очертания теней в ангаре, Бутч сменился, и Брик занял свой пост. Бутч, вместо того чтобы рухнуть в гамак, прошелся по периметру, его пальцы нервно барабанили по швам джинсов. Он подошел к ящику с припасами, порылся в нем и вытащил оттуда плоскую стеклянную бутылку без этикетки, наполненную мутноватой жидкостью. Самогон. Дешевый, крепкий, пахнущий сивушными маслами и отчаянием. Он открутил пробку, сделал большой глоток, поморщился и громко выдохнул. Потом посмотрел на Блоссом. Их взгляды встретились в полумраке. Никаких слов не прозвучало. Он просто поднял бутылку в ее сторону в немом вопросе. Раньше она бы отвергла. Алкоголь был для нее еще одним способом саморазрушения, дешевым анестетиком, который она использовала в своей ледяной квартире. Но сейчас все было иначе. Сейчас это был не побег. Это был ритуал. Как еда, которую она приготовила. Как игра с Бумером. Способ закрепить новую, хрупкую реальность. Она медленно кивнула. Бутч нашел два относительно чистых металлических стакана, плеснул в них из бутылки и поднес один ей. Она взяла его. Пальцы чуть дрогнули, но не от слабости, а от странного чувства — принятия чего-то нового, чего-то общего. Бутч не стал чокаться. Он просто отпил из своего стакана и сел на пол неподалеку от ее кресла, прислонившись спиной к ржавой балке. Они сидели так несколько минут в полном молчании, слушая, как Брик за стеной изредка переставлял что-то с места на место. Жидкость обожгла горло, разлилась по телу густым, неприятным теплом. Но за этим теплом последовало не оцепенение, а какая-то странная ясность. Стены между ними, стены из старой вражды, боли и недоверия, казалось, на мгновение стали тоньше. — Скоро семь, — хрипло сказал Бутч, глядя в свой стакан. — Интересно, сработает твой план. Он сказал «твой план». Не «наш», не «ее». Это было признание. Пусть и сделанное таким грубым, неуклюжим способом. — Сработает, — тихо, но уверенно ответила Блоссом. Она сделала еще один глоток. На этот раз вкус был не таким отталкивающим. — Они мыслят шаблонами. И боятся прослыть некомпетентными. Три сигнала — это уже система. Систему нужно расследовать. — А мы тем временем уйдем, — констатировал Бутч. — Как крысы. — Мы выживем, — поправила она. И после паузы добавила: — Это важнее. Он хмыкнул, но не стал спорить. Они снова погрузились в молчание, но оно уже не было неловким. Оно было общим. Разделенным. Как эта бутылка дешевого самогона. Вдруг Бутч заговорил снова, его голос был неожиданно тихим, без привычной бравады: —Я их ненавидел. Тебя. И твоих сестер. Серьезно. Казалось, вы все портите. Весь кайф. Веселье. Блоссом не ответила. Она просто слушала, глядя на золотистую жидкость в стакане. — Но… — он запнулся, подбирая слова. — Но когда я узнал, что вас… что их нет… Я не обрадовался. Мне стало… пусто. Как будто лучшую игрушку сломали, а новую не дали. Глупо, да? Это была самая длинная и самая откровенная фраза, которую Бутч сказал ей за все время. В ней не было ни капли извинения. Было простое, почти животное признание в том, что их противостояние было частью порядка вещей. И его нарушение оказалось катастрофой для всех. Блоссом закрыла глаза. Перед ней снова всплыли образы. Баблз, смеющаяся над его глупыми шутками. Баттеркап, сцепившаяся с ним в очередной бессмысленной, но полной азарта драке. Она сама, парирующая его тупые насмешки острыми, точными замечаниями. — Это не было весельем, — прошептала она. — Это была… жизнь. Другая. Но жизнь. Они снова замолчали. Солнце поднялось выше, и луч света упал прямо между ними, освещая пыль, кружащуюся в воздухе. Где-то вдали, ровно в семь ноль-ноль, раздался приглушенный, но отчетливый звук сирены. Первый сигнал. Бутч поднял голову, прислушался. Потом посмотрел на Блоссом. В его глазах было незнакомое ей выражение — не злорадство, не злоба, а мрачное удовлетворение. — Похоже, понеслась, — сказал он и допил свой стакан. Блоссом последовала его примеру. Жидкость уже почти не жгла. Она поставила пустой стакан на пол рядом с креслом. — Да, — согласилась она. — Понеслась. В этот момент в ангар вошел Брик. Его лицо было серьезным, но спокойным. —Первый сигнал принят. Эфир взволнован. Бумер, вставай. Через сорок минут — второй. Он посмотрел на Бутча и Блоссом, на два пустых стакана. Ничего не сказал. Просто кивнул, как будто это было самой естественной вещью на свете — видеть их сидящими вместе с бутылкой самогона на рассвете. Спирт не дезинфицировал душу. Не залечивал раны. Но он стал тем самым растворителем, который на время снял верхний, самый омертвевший слой боли и позволил им увидеть друг в друге не врагов, а таких же пострадавших в одной катастрофе. Это был не праздник примирения. Это была поминки по старой жизни. И по старой ненависти. И когда через сорок минут завыла вторая сирена, Блоссом почувствовала не страх, а нечто иное. Предвкушение. Игру начали они. И впервые за долгое время у них были шансы на победу. Не на спасение мира. На спасение себя. И этого было достаточно.